2012-08-09 22:59:56
ГлавнаяЛитература — Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»



Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»


Судьба Адама Мицкевича в концепции Владимира Соловьева как нравственное восхождение.

В ряду статей, посвященных осмыслению судьбы поэта, особое место занимает речь о Мицкевиче. Польский поэт был таким же любимым поэтом Соловьева, как и Пушкин, а в каком-то отношении даже дороже Пушкина. В сознании Соловьева Пушкин и Мицкевич выступали как поэты в равной степени гениальные, но нравственный гений Мицкевича он ставил выше поэтического гения русского поэта. Мицкевич воплотил ту сторону соловьевского идеала поэта, которая связана с пророческой миссией.

Творчество Мицкевича в России долгое время было живым явлением литературного процесса даже после его отъезда, стало одним из главных факторов развития русского романтизма. О нем восторженно отзывались Ап. Григорьев, А.А. Фет, Я.П. Полонский. Оппозиция «Пушкин-Мицкевич» возникла в литературных исследованиях еще пушкинского периода и продержалась в литературе вплоть до нынешнего времени. На скрытой оппозиции Пушкина и Мицкевича основана и речь Соловьева. Критик предпосылает своей статье неточную цитату из стихотворения Пушкина «Он между нами жил»:

Он вдохновен был свыше,

И с высоты взирал на жизнь


У Пушкина иначе: «И с высока взирал на жизнь». На этой созданной им оппозиции («свысока» - «с высоты») автор строит первую часть статьи.

В центре внимания Соловьева - духовное становление Мицкевича. Философ дает очень высокую оценку личности польского поэта «Нашелся в целое столетие между великими только один, про которого можно было, не изменяя истине, сказать, что он не взглянул только в минуту поэтического вдохновения, а всегда взирал на жизнь с высоты». Столь высокая оценка исходит из соловьевской концепции человека, по которой «ни самые высокие притязания на свою личную сверхчеловечность, ни самые великие способности к какому-нибудь особому деланию, ни самое успешное решение какой-нибудь единичной исторической задачи не могут существенно и действительно поднять нас над общим уровнем и дать то, что дает только целость нравственного характера и жизненный подвиг».

Соловьев выстраивает жизненный путь Мицкевича как восхождение к той нравственной высоте, откуда видна вся правда. Такой путь не может быть легким, он должен быть выстрадан. Человек, стремящийся ввысь, должен один за другим разорвать все связи с низшим. Становление духовного человека Соловьев сравнивает с рождением ребенка, но если ребенок один раз разрывает связь с «утробной темнотой и теснотой», для достижения нравственной высоты человек должен пережить «три жизненных разрыва, три внутренние катастрофы».

Первый, самый мучительный разрыв - со стремлением к личному счастью в любви, так как «правда и благо жизни не могут зависеть от случайностей личного счастия». Второй разрыв - с чувством «натурального патриотизма, который хочет только доставить своему народу во что бы то ни стало внешнее благополучие в виде политической независимости и торжества над врагом». Разрыв с этим ложным патриотизмом (катастрофа 1830 года) поднял поэта выше еще на одну ступень. Соловьев видит этот подъем в тех мыслях о значении Польши, которые Мицкевич высказывал на чужбине, где он пришел к «высшей национальной идее»: объявил польский народ народом-Мессией. Поэт осознал ограниченность природного патриотизма, сводящегося к национализму, и понял, что есть правда выше национальной идеи - религия. Однако Мицкевич заблуждался, делая акцент на идее избранности польского народа, - считает Соловьев. Для философа более важна мысль о необходимости выстрадать свое внешнее благополучие. Третий этап нравственного восхождения Мицкевича заключается в том, что через религиозный кризис польский поэт пришел к истинному пониманию религии не как внешнего авторитета, а как внутреннего убеждения.

Таким образом, жизненный путь духовного человека предстает, по Соловьеву, как подвиг, как борьба с врожденными натуральными корнями, как восхождение от земного к небесному, как вечная борьба чувства и долга, вечное самоотречение.

Соловьев лишь вскользь говорит о Мицкевиче-поэте, почти не привлекает литературный материал. Критик берет только ту сторону творчества Мицкевича, которой он превзошел других. Он для него - воплощение той части полноты идеала, которой недоставало Пушкину - пророческого начала.

В статье Соловьева ощущается личная выстраданность: духовный путь Мицкевича во многом схож с жизнью самого Соловьева, и исследователи отмечают, что в описании судьбы Мицкевича немало автобиографического.

Образ польского поэта в статье несколько идеализирован. Как отмечает Н. Каменева, «путь Мицкевича, рассмотренный в аспекте его философии софийности, изначально подвергся невольному искажению. Соловьев интерпретирует судьбу Мицкевича как яркий пример софийного духовного возрастания, не замечая противоречий в его творчестве: борьбы свободолюбия и своеволия, религиозного экстаза и богоборчества, даже сектантский тип мистицизма А. Товянского Соловьев видит как живую форму «продолжающегося внутреннего роста христианства».

Речь Соловьева проникнута огромным религиозным пафосом и к концу превращается почти в проповедь: «Если мир стоит столько веков после Христа, значит, делается что-то, приготовляется в нем желательное для нашего спасения; и принимать участие в этом делании - есть наша обязанность <...>». Публицистичность и эмоциональный накал статьи связаны с ее жанром - это была публичная речь к 100-летию со дня рождения Мицкевича.

Как и статьи о Пушкине и Лермонтове, речь о Мицкевиче страдает тенденциозностью, хотя общий положительный пафос статьи резко отличается от критического уклона статей о русских поэтах «золотого века». В последние годы жизни в статьях Соловьева наблюдается некоторое смещение акцентов на нравственную оценку личности и творчества поэтов: «судьба» становится лейтмотивом статей о поэтах первой половины XIX века. Эта тенденция связана с общими апокалипсическими настроениями Соловьева конца девяностых годов и его преимущественным интересом к нравственной философии, основные положения которой сформулированы в главном и самом большом труде его - «Оправдании добра», а также с ощущением реальной угрозы для нравственного аспекта искусства со стороны модернистских течений.

Нравственный максимализм Соловьева и пренебрежение историческим подходом привели к одностороннему истолкованию личностей Пушкина и Лермонтова, схематизму, избирательности в использовании фактического материала. В то же время само обращение к творчеству этих поэтов свидетельствовало о значимости и нестареющей актуальности их поэзии и дало импульс к творческим дискуссиям о Пушкине и Лермонтове в философской критике конца прошлого века.


Асадулаева Гульнара Хамирзаевна



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Литературная критика В.С. Соловьева
Монархическая утопия в эсхатологии
Эсхатологическое восприятие пространства
Вернуться к списку публикаций