2012-08-09 22:59:56
ГлавнаяЛитература — Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»



Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»


Личность и творчество М.Ю. Лермонтова в оценке Владимира Соловьева.

Статья Соловьева о Лермонтове в свое время был предметом бурной полемики и вызвала отклики таких известных философов, как Д. Мережковский и Н.Ф. Федоров. Не меньший интерес представляет она и в наше время. Ей посвящен целый ряд статей современных исследователей: В.М. Марковича, Н.В. Ланцевой, Т.Т. Уразаевой, И. Ефимова, Н.М. Владимирской и др.

Речь Соловьева прозвучала впервые как публичная лекция 1 февраля 1899 года в Петербурге и имела первоначально название «Судьба Лермонтова», что, несомненно, выдавало единство замысла со статьей 1897 года «Судьба Пушкина». Лекция была прослушана публикой с живым интересом. Она отличалась резкостью критической оценки одного из самых известных и любимых русских поэтов и вызвала неоднозначную реакцию критики и читателей.

Отрицательная оценка личности и творчества Лермонтова не была новостью в литературной критике. Творчество Лермонтова всегда вызывало разноречивые, порой противоположные мнения. При некотором упрощении их можно свести к двум категориям: одни критики крайне отрицательно оценивали творчество Лермонтова, обвиняли его во всех смертных грехах, другие - защищали и оправдывали его.

Как отмечает В.М. Маркович, содержание дискуссий о Лермонтове неизменно вращалось вокруг двух взаимосвязанных проблем: прогрессивности или реакционности его творчества и проблемы бунта и смирения. «Все зависит от того, бунт или смирение составляет основу нравственных и социальных идеалов пишущего о Лермонтове критика».

Отрицательная точка зрения на творчество Лермонтова берет начало в статьях С.А. Бурачка, который обвинял Лермонтова в безнравственности, в оправдании зла, в гордом своеволии, в злоупотреблении великим даром и напоминал поэту о предписанном человеку «зароке и уроке смирения». Он осудил поэта исходя из правил общественной морали, основанной на христианских заветах.

Защитником Лермонтова выступил В.Г. Белинский. Признавая порочность многих героев Лермонтова, он находил этому социальные и исторические оправдания. «Судя о человеке, должно брать в рассуждение обстоятельства его развития и сферу жизни, в которую он поставлен судьбою». Критик связывал изображение преступных героев поэта с трезвостью и честностью нравственной самооценки, в конечном счете - с рефлексией, которую он считал одним из величайших факторов развития человеческого духа.

Белинский оценивает Лермонтова не с точки зрения нравственности, а с точки зрения исторической реальности. Его положительная оценка определяется типичностью героев Лермонтова и связанной с ними общественной значимостью творчества поэта. Лермонтов указывает на болезнь общества, а такое указание является первым шагом к преодолению болезни и выздоровлению, поэтому духовное состояние героев - это только «болезненный кризис, за которым должно последовать здоровое состояние, лучше и выше прежнего». Даже Печорину Белинский предсказывает душевное преображение.

Однако историческая оценка творчества Лермонтова оказывается неустойчивой по определению: то, что сегодня актуально и значимо для общества, завтра неизбежно теряет эту актуальность. Так произошло и с Лермонтовым. Демократическая критика шестидесятых годов более сдержанно отнеслась к Лермонтову: время требовало других героев.

Владимир Соловьев подходит к творчеству поэта с иной точки зрения: он делает попытку обратить на творчество Лермонтова «взгляд, основанный на вечной правде». Обращение Соловьева к творчеству Лермонтова в самом конце XIX века не было случайным. Актуальность этой темы для философа заключалась, во-первых, в том, что в Лермонтове он видел «прямого родоначальника ницшеанства» - явления, широко распространившегося в конце XIX века во всем мире и, в частности, в России. Во-вторых, возникающий в связи с творчеством Лермонтова вопрос о красоте зла становится особенно актуальным в эпоху возникновения многочисленных эстетствующих направлений, ставивших искусство вне категорий добра и зла, отграничивавших область эстетическую от этической. Хотя воинствующего отрыва эстетики от этики при Соловьеве еще не было, но были уступки безобразному, но даже их он считал величайшей изменой художника своему делу и боролся против них с присущим ему пылом. Зачатки именно такого подхода к искусству Соловьев усматривает в творчестве Лермонтова.

Суд над личностью и творчеством Лермонтова был обоснован целой концепцией, обладающей свойственной соловьевскому мышлению стройностью, цельностью и логической убедительностью. Поэзию Лермонтова, как и творчество других поэтов, Соловьев осмысляет в неразрывной связи с его биографией, нравственным обликом и мироощущением.

Первая и несомненная для Соловьева аксиома - Лермонтов был гением, т.е. человеком, от рождения одаренным исключительными духовными способностями, позволявшими ему за внешними явлениями видеть истинную сущность вещей. Но пророческий дар его выразился только в предсказании своей личной судьбы, гениальным воплощением которого критик считает стихотворение «Сон» - своеобразное «сновидение в кубе». «Та удивительная фантасмагория, которою увековечено это видение в стихотворении «Сон», не имеет ничего подобного во всемирной поэзии... Одного этого стихотворения достаточно, чтобы признать за Лермонтовым врожденный, через голову многих поколений переданный ему гений». Поэт имел, по мнению Соловьева, все задатки для того, чтобы стать сверхчеловеком.

Идея сверхчеловека понимается Соловьевым совершенно иначе, чем Ницше и его последователями. Сущность ницшеанства он видит «в презрении к человеку, присвоении себе заранее какого-то исключительного сверхчеловеческого значения». Истинное сверхчеловечество, по Соловьеву, - в нравственном подвиге, в преображении человеческой природы, всего низменного и злого в ней, а самое главное - в преодолении смерти как самого главного противоречия жизни человека. Великий философ был искренне убежден в возможности достижения физического бессмертия человека.

Провозгласив еще в статье «Судьба Пушкина» моральную ответственность гения перед своим даром, Соловьев с тем же нравственным императивом подходит и к творчеству Лермонтова. Проблема заключается в том, что, насколько высока была духовная одаренность поэта, настолько низок был его нравственный уровень. «С ранних лет ощутив в себе силу гения, Лермонтов принял ее только как право, а не как обязанность, как привилегию, а не как службу».

К основным особенностям лермонтовского гения Соловьев относит «страшную напряженность и сосредоточенность мысли на себе, на своем «Я», страшную силу личного чувства». Вытекающие из эгоизма мизантропия и духовное одиночество, по Соловьеву, - определяющие черты поэзии и жизни Лермонтова. В статье «Поэзия гр. А. Толстого» (1895) Соловьев отнес Лермонтова вместе Е. Баратынским к тем поэтам, у которых рефлексия проникает в самое творчество и как постоянный элемент в сознании поэта разлагает цельность воззрения и подрывает его художественную деятельность.

Соловьевский Лермонтов оказывается нравственно порочным человеком. В нем жили «демон кровожадности», «демон нечистоты» и самый могучий демон - «демон гордости», по Соловьеву, самый смертный из грехов, несовместимый с идеей сверхчеловека, так как он напрочь исключает всякую возможность к совершенствованию человека. Смирение - вот первое условие, чтобы стать сверхчеловеком. «Смирись, гордый человек!» - этот призыв Достоевского, провозглашенный им в пушкинской речи, очень созвучен соловьевской философии.

По Соловьеву, обращение любого поэта к теме любви - первая предпосылка усвоения им полноты жизни, обуздания эгоистического начала в своей личности, достижения гармонического единства с миром. У Лермонтова же в любовных стихах Соловьев видит обратное - «торжество эгоизма». «Настоящая важность принадлежит здесь не любви и не тому, что она делает из поэта, а тому, что он из нее делает, как он к ней относится», «он любил главным образом лишь собственное любовное состояние».

Аргументация Соловьева зачастую неубедительна. Индивидуальность проявления любовного чувства критик толкует как неспособность любить: «Прелесть лермонтовских стихов, - прелесть оптическая, прелесть миража», то есть, нечто кажущееся. Особенно свидетельствуют против Лермонтова его эротические стихи, доказывающие, по Соловьеву, что поэт был во власти «демона нечистоты». Если у Пушкина такого рода произведения напоминают критику ласточку, порхающую над болотной лужей, то «порнографическая муза Лермонтова - словно лягушка, погрузившаяся и прочно засевшая в тине».

Религиозная тема в творчестве Лермонтова тоже трактуется Соловьевым произвольно. Критик не отрицает в Лермонтове религиозного чувства, но не видит в этом чувстве спасительной силы, поскольку оно лишено смирения, без которого невозможна подлинная религиозность. Обуреваемый «демоном гордости», не позволяющим ему видеть собственные недостатки и ошибки, поэт во всех жизненных неудачах винит Бога. Соловьев сводит смысл богоборчества Лермонтова на уровень бытовых тяжб. Совершенно обходит вниманием критик такие стихи Лермонтова, как «Молитва», «Когда волнуется желтеющая нива» и другие, которые совершенно не подходят под его трактовку.

В подтверждение своей концепции творчества и личности Лермонтова критик приводит разнородный материал: биографические факты, воспоминания современников, а самое главное - стихи поэта. Но целостный материал творчества поэта в целях обоснования своей идеи расчленяется: нужное акцентируется, ненужное замалчивается, лирический герой лишается своей сценичности, прямо и полностью отождествляется с реальной личностью поэта. Критик отказывает поэту даже во внутренней борьбе, лишает лермонтовское творчество присущего ему драматизма, увиденного еще Белинским, который писал: «Все, все в поэзии Лермонтова: и небо и земля, и рай и ад», «бурю сменяет ведро, безотрадность - надежда... это такие крайности, которые всегда живут вместе, в одном сердце» и говорят о «глубокой натуре» и «мощном духе» поэта.

Безусловна односторонность и тенденциозность соловьевской интерпретации поэзии Лермонтова. Во-первых, его поэзия не исчерпывается любовной и религиозной лирикой, которые рассматривает Соловьев. Во-вторых, критик верно описал, но дал неверное истолкование лермонтовской субъективности. В основе несправедливых и пристрастных суждений Соловьева - неприятие отрицательного взгляда на жизнь, с одной стороны, и самодовлеющей ценности индивидуума - с другой. Соловьев не отрицает значения индивидуальности, но не приемлет индивидуализма. Оценка творчества Лермонтова Соловьевым исходит из его нравственной философии, основные положения которой сформулированы в «Оправдании добра», и его философско-эстетических воззрений.

Соловьевская статья вызвала бурное неодобрение многих читателей и прессы, критические отклики Д.С. Мережковского, Н.Ф. Федорова и др. Очерк Д. Мережковского «Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» был опубликован в 1899 году трижды в разных журналах и представляет собой полемический ответ на статью Соловьева. Мережковский признает необычайную противоречивость личности и творчества Лермонтова, совмещение в нем совершенно противоположных, казалось бы, начал, но категорически не согласен с Соловьевым в том, что внутренняя борьба в Лермонтове закончилась победой зла. По Мережковскому, раздвоение души Лермонтова не может быть преодолено в пределах земной жизни, потому что раздвоение это «иного порядка», метафизического. По Соловьеву, Лермонтов не стал сверхчеловеком в силу своего нравственного несовершенства, Мережковский же считает, что он изначально сверхчеловек. Для доказательства своих суждений он создает потрясающую мистификацию. «Буквально на глазах читателя в очерке Мережковского рождается миф, обладающий некоторыми классическими признаками этого феномена», - отмечает В.М. Маркович.

Он приводит легенду якобы древнего, гностического происхождения о нерешительных ангелах, которые во время войны Бога с драконом не примкнули ни к одной стороне, и Бог послал их в мир, «чтобы могли они сделать во времени выбор, не сделанный в вечности. Эти ангелы - души людей рождающихся». Божья благость скрывает от людей их прошлое, чтобы их нерешительность в прошлом не влияла на их выбор в настоящем. Но есть редкие души, для которых открылась завеса, скрывающая прошлое. Одна из таких душ - Лермонтов. Слишком сильна над ним власть прошлого, и она не дает душе Лермонтова преодолеть внутреннее раздвоение.

Концепция Мережковского обретает особый смысл в контексте его философских воззрений, согласно которым историческое христианство изжило Себя. Камнем преткновения для христианства, считает он, - стал вопрос об антиномии земного и небесного, духа и плоти. Такое противопоставление привело к тому, что религия стала безжизненной, а жизнь - безрелигиозной. Преодолеть эти противоречия должна новая религия, которая придет на смену христианству. Мережковский был создателем и проповедником вселенской утопии о всемирной религиозной революции - эта концепция была развернута им в ряде работ 1906-1910 гг. В творчестве Лермонтова Мережковский видит зачатки этой новой религии - парадоксальное воссоединение идеи чувственной любви и Вечной Женственности, а в конечном счете - идею одухотворения плоти. Лермонтовское творчество драматично именно в силу стремления соединить любовь к небу с любовью к матери-земле. Из этого Мережковский выводит, что религиозное чувство Лермонтова глубоко народно: культ Богоматери очень характерен для народной веры.

Мережковский признает богоборчество Лермонтова, но готов оправдать его и с религиозной и с социально-исторической точки зрения. Богоборческие мотивы в поэзии Лермонтова, по Мережковскому, - «святое богоборчество», утраченное историческим христианством, которое изначально было в нем. «Бог не говорит Иакову: «Смирись, гордый человек!», а радуется буйной силе его, любит и благословляет его за то, что не смирился он до конца».

В историческом плане критик видит связь между судьбой России и торжеством созерцательного начала над деятельным. Он считает, что вся русская литература от Пушкина до Толстого призывала к смирению - и это одна из главных причин того, что Россия оказалась на краю бездны. «Докуда же еще смиряться?» - восклицает критик. «Созерцание без действия, молитва без подвига, великая литература без великой истории - это никакому народу не прощается - не простилось и нам». Лермонтов,- считает Мережковский, - единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся. В его несмирении критик видит высокое значение: это протест против несовершенства бытия, обуреваемого роковыми противоречиями.

В полемике о Лермонтове Соловьева и Мережковского обнаруживается единство принципов оценки: творчество неотделимо от биографии и нравственного облика поэта. Путь Лермонтова явно или скрыто сопоставляется с противоположной ценностно-эстетической установкой - гармонией, которая ассоциировалась в русской культуре с именем Пушкина.

С резким критическим откликом на соловьевскую статью о Лермонтове выступил Н.Ф. Федоров, автор утопического проекта воскресения умерших, который считал, что для победы над природой нужно всем живым объединиться и направить все усилия для развития естественных наук. Критика его направлена в основном на философскую часть статьи: его возмущает сама теория сверхчеловека, даже в таком «облагороженном» виде, как у Соловьева. Н.Ф. Федоров обвиняет Соловьева в ницшеанстве, упрекает философа в том, что он сводит заблуждение Ницше к тому, что сверхчеловеческое значение присваивается заранее, ничем не заслужив его, тогда как Н.Ф. Федоров против самой идеи избранных людей, так как «и по самому названию, сверхчеловек есть выделение, превознесение одной части человеческого рода над другой». Такая идея разъединяет людей, а для победы над смертью человечеству нужно объединение. «Соловьевское воскрешение есть не всеобщее, не всеми производимое, а лишь сословием сверхчеловеков», к которому, - считает Федоров, - Соловьев причисляет и себя. «Разница между Соловьевым и Ницше... в том, что первый отличается трусостью, а Ницше смелостью... и открыто заявляет презрение к человечеству». Соловьев, по мнению Федорова, «философ эгоизма».

Время показало, что статья Соловьева о Лермонтове имела преходящее значение, в отличие от других его работ. Но в свете соловьевской философии, в свете его «практического идеализма» и нравственного максимализма позиция критика становится более понятной.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Эсхатология как герменевтика
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
М. Волошин и В. Брюсов
Монархическая утопия в эсхатологии
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Вернуться к списку публикаций