2012-08-09 22:59:56
ГлавнаяЛитература — Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»



Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»


Критик пытается уловить и обозначить сущность лирики Пушкина и ему удается уловить эту сущность с помощью категории поэтического. Еще до Соловьева эту черту пушкинской поэзии указал Белинский: «Пушкин... созерцал природу и действительность под особенным углом зрения, и этот угол был исключительно поэтический,... пафос его поэзии был чисто артистический, художнический <...> Пушкин был по преимуществу поэт-художник и больше ничем не мог быть по своей натуре». Для Соловьева поэтическое относится не только к форме стихотворения, но, прежде всего, к содержанию: поэтично то произведение, где поэтическое содержание находит выражение в совершенной поэтической форме.

Особенность пушкинской поэзии ярче проявляется при сравнении его с поэтами другого типа - Байроном и Мицкевичем. Байрон, по Соловьеву, превосходил Пушкина силой самоутверждения, более могучим характером, Мицкевич - глубиною нравственного и религиозного чувства, высотой своего идеала. «У Пушкина такого господствующего центрального содержания личности никогда не было: а была просто живая, открытая, необыкновенно восприимчивая и отзывчивая ко всему душа - и больше ничего. Единственно крупное и важное, что он знал за собою, был его поэтический дар; ясно, что он ничего общезначительного не мог от себя заранее внести в поэзию, которая и оставалась у него чистою поэзией, получавшею свое содержание не извне, а из себя самой. Основной отличительный признак этой поэзии - ее свобода от всякой предвзятой тенденции и от всякой претензии».

Другой тип поэтов, от которых следует отличать Пушкина - это служители «новой красоты», объявившие, что «красота свободна от противоположности добра и зла, истины и лжи, что она выше этого дуализма». Ясно, кого имеет в виду философ: это представители декадентства с их пифизмом и демонизмом, сатанизмом и прочими «новыми красотами».

Красота у Соловьева - категория нравственно-эстетическая, она «внутренно нераздельна с добром и правдой». В рамках статьи Соловьев развивает свою излюбленную идею единства красоты, добра и истины. «Поэзия может и должна служить делу истины и добра на земле, - но только по-своему, только своею красотою и ничем другим. Красота уже сама по себе находится в должном соотношении с истиной и добром, как их ощутительное проявление. Следовательно, все действительно поэтичное - значит, прекрасное - будет тем самым содержательно и полезно в лучшем смысле этого слова».

Вторая глава статьи посвящена разбору феномена вдохновения как единственного источника истинной поэзии. Большой интерес представляют наблюдения Соловьева в области психологии творчества, в частности, вопрос о роли ума в поэтическом творчестве. Опираясь на факты биографии и творчества гениального русского поэта, Соловьев пытается определить природу и характер этого явления. «Настоящая пушкинская поэзия не была делом ума, а зависела от восприимчивости его души к воздействиям из надсознателъной области <...> она глубже, теснее и разностороннее связана с материальною, физиологическою подкладкою человеческой жизни».

Одно из основных положений соловьевской эстетической концепции - «Поэт не волен в своем творчестве»: «Настоящая <...> свобода творчества имеет своим предварительным условием пассивность, чистую потенциальность ума и воли, - свобода тут принадлежит прежде всего тем поэтическим образам, мыслям и звукам, которые сами, свободно приходят в душу, готовую их встретить и принять. И сама поэтическая душа свободна в том смысле, что в минуту вдохновения она не связана ничем чуждым и противным вдохновению, ничему низшему не послушна, а повинуется лишь тому, что в нее входит или приходит к ней из той надсознательной области, которую сама душа тут же признает иною, высшею, и вместе с тем своею, родною».

В центре внимания Соловьева - пушкинская поэзия о поэзии, которая для философа является «показаниями эксперта». Семь стихотворений Пушкина о поэзии критик представляет как своеобразный цикл, как внутренне связанные друг с другом вариации одной темы: «Пророк» (1826), «Поэт (Пока не требует поэта)» (1827), «Чернь» («Поэт и толпа»), 1828), «Поэту» (1830), «Моцарт и Сальери», «Эхо» (1831), «Памятник» (1836).

На первое место в этом цикле - и по хронологии и по достоинству - философ ставит стихотворение «Пророк», которое за всю историю его существования подвергалось разнообразным, весьма противоречивым толкованиям. Одно из самых первых основано на понимании слова «пророк» в прямом смысле. Такое толкование было дано, например, Н. Черняевым. Соловьев прекрасно знал и историю мировых религий и содержание священных книг (это была одна из главных сфер его научных интересов), что позволило критику дать аргументированное опровержение ложной концепции пушкинского «Пророка». Сравнивая содержание стихотворения с Кораном, философ не находит ничего общего ни в содержании, ни в стиле этих произведений. Стилистически «Пророк» близок к «Библии», но понимать под главным образом стихотворения библейского пророка не следует. Против этого критик выдвигает два аргумента: во-первых, ни Мухаммед, ни библейские пророки не обладали новым высшим знанием; во-вторых, они были посланы конкретно к своему народу (арабам или еврейскому народу), а не абстрактному, и имели конкретную историческую задачу.

В 1896 г. Мережковский трактовал стихотворение «Пророк» в духе ницшеанской философии, рассматривая пророка как синоним героя и поэта. «Языческая мудрость есть то же бегство в природу, но уединение в самом себе, в своем переродившемся, обожествленном «я». Это чудо перерождения, по Мережковскому, и изображено в «Пророке». «Все человеческое в человеке истерзано, убито - и только теперь, из этих страшных останков, может возникнуть пророк <...> Так созидаются избранники божественным насилием над человеческою природою».

Соловьевский пророк не перестает быть человеком, он - богочеловек. Критик примыкает к той традиции толкования «Пророка», которая возникла сразу же после появления пушкинского стихотворения и основана на понимании пророка как поэта. Но Соловьев вносит свои коррективы: для него несомненно, что пророк - это метафора «идеального образа истинного поэта в его сущности и высшем призвании». Стихотворение имеет биографические предпосылки: оно написано в 1826 году, на перепутье жизни, когда поэт пришел к глубокому осознанию своего высокого призвания. Пустыня - это метафора двухлетнего уединения в деревне, серафим - дух поэзии.

Критик выделяет в стихотворении две части. В первой изображен мир физический, мир «ангелов» и «гадов», который открылся обостренным чувствам героя. Во второй части стихотворения изображен мир духовный - показано нравственное перерождение поэта:

И он к устам моим приник

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный, и лукавый.

И жало мудрыя змеи

Вложил десницею кровавой.


Соловьев истолковывает эти строки как выражение этических тенденций в эстетических взглядах Пушкина. «Жизнь человеческая определяется внутренним нравственным движением в ту или другую сторону - или подвигом добра, или злодеянием, - а потому и от настоящего объективного поэта требует, кроме созерцания, нравственной оценки, внутреннего движения - симпатии или антипатии». «Кто прозрел, чтобы видеть красоту мироздания, тот тем мучительнее ощущает безобразие человеческой действительности. Он будет бороться с нею. Его действие и оружие - слово правды». Окончательная задача избранника - не язвить зло «жалом мудрыя змеи», а спалить его огнем любви, а именно - Божьим огнем.

Критик иногда вписывает в стихотворение то, чего нет у Пушкина. В частности, у поэта нет ни слова об «огне любви»: в стихотворении речь идет только об «угле, пылающем огнем» - может быть, гнева или ненависти? Или это «любви и правды чистые ученья», как у Лермонтова? Каково содержание тех глаголов, которые должны жечь сердца людей? Проф. Овсянико-Куликовский, например, считал, что это глаголы обличительной проповеди.

Натянутость соловьевской аргументации почувствовал В.В. Вересаев, который в статье «Пушкин и польза искусства», хотя и не называет имени Соловьева, но подвергает критике именно его трактовку «Пророка». Писатель отмечет, что в стихотворении Пушкина нет нравственных категорий, как может показаться на первый взгляд: ни жало мудрости, ни огонь сами по себе не являются категориями нравственности. Мудрость - это категория познания, это высшее понимание, огонь вместо трепетного сердца - это, как пишет Вересаев, «образ слишком общий; вкладывать можно какое угодно понимание».

Таким образом, соловьевское толкование «Пророка» всецело направлено на то, чтобы подвести к утверждению о том, что пушкинская философия творчества основана на категориях этических, на признании нравственного значения искусства.

Анализ других стихотворений, посвященных поэзии, подводит Соловьева к тому, что обозначенный в «Пророке» идеал поэта - только в будущем, а в настоящем поэт весьма далек от совершенства. В основе стихотворения «Поэт» лежит контраст между жрецом Аполлона и простым смертным, которые живут в поэте, отсюда - двойственность и противоречивость его души.

На первый взгляд, между героем «Пророка» и «Поэта» существенное противоречие. Но Соловьев снимает его, соотнося эти стихотворения как целое и часть. В «Пророке» дан весь этап становления идеально совершенного поэта, а в «Поэте» воссоздается его настоящее - раздвоенность между поэтической высотой и житейским ничтожеством.

«Поэт и чернь» (в первом издании - «Чернь») также была предметом многочисленных дискуссий в критике. Одни понимали под «чернью» простой народ и обвиняли Пушкина в аристократизме (со знаком плюс или минус). Так, в статье «Пушкин» Д. Мережковский недвусмысленно толковал это стихотворение в рамках ницшеанской оппозиции «герой и толпа», т.е. чернь - это, в общем-то очень широкое понятие - все обыкновенные люди, то посредственное большинство, которое враждебно избранному меньшинству. «Аристократизм духа, - считает Мережковский, - связан с глубочайшими корнями пушкинского мировоззрения». Другие критики видели здесь, наоборот, антиаристократизм поэта, разумея под «чернью» светский круг общества.

Ф.М. Достоевский первым установил, что «чернь» пушкинского стихотворения - это отнюдь не народ собственно. «И не смешная ли идея, что он укоряет за горшок бедняков, мужиков, т.е. настоящий народ и называет их за это чернью?».

Соловьев идет вслед за Достоевским и отмечает, что «враждебная поэту толпа вовсе не имеет, да и не может иметь, сословных или вообще социальных признаков. Это есть не общественная, а умственная и нравственная чернь, - люди формально образованные и потому могущие вкривь и вкось судить о поэзии, но по внутренним причинам неспособные ценить ее истинного значения, требующие от нее рабской службы практическим целям».

Философ дополняет аргументы Достоевского в пользу такого толкования: бессмысленно отнесение эпитетов «хладные и надменные», «непосвященные», «бессмысленный» «тупые» к простому народу - какая же надменность у самого низшего сословия? Кроме того, народ во времена Пушкина не мог иметь о поэзии никаких мнений, ложных или неложных, в силу своего невежества и необразованности. Чернь, - считает Соловьев, - состояла из среднего и высшего сословия, а именно - из того типа людей, которых немцы окрестили филистерами. Что касается образа поэта в этом стихотворении, то Соловьев отмечает отсутствие в его ответе той змеиной тонкости, тех «идеальных» слов, которые бы дотла сжигали души людей.

Соловьевское толкование «Памятника» Пушкина стало определенным, достаточно важным этапом в исследовании этого произведения. Мысль о том, что поэзия приносит нравственную пользу независимо от воли автора, непреднамеренно, позволяет Соловьеву примирить поэта (для которого поэзия - самоцель) с народом, ждущим от поэзии нравственной пользы. В стихотворении «Памятник» Соловьев видит «достойный и благородный компромисс» поэта с будущим народом, «непостыдное соглашение с потомством». Он считает, что в «Памятнике» «будущий народ не посягает на права вдохновения, ничего не требует от поэта - он только берет в созданиях поэта то, что особенно ценит».

Сам критик также находит компромисс между двумя эстетическими крайностями, который оказывается возможным благодаря новому пониманию Красоты как категории этико-эстетической, внутренне нераздельной с добром. Красота не безразлична к нравственным категориям. «Нет надобности обращать эти два взгляда острием друг против друга, когда они могут сойтись в одной и той же, хотя неодинаково обоснованной, оценке». Соловьевская идея о компромиссе не вполне убедительна: все содержание стихотворения говорит о том, что поэт не отступил от своих эстетических позиций. Критик со множеством оговорок пытается свести идею стихотворения к компромиссу: «При всем различии разобранных нами стихотворений, они сходятся в том, что по мысли и внутреннему чувству Пушкина, все значение поэзии - в безусловно-независимом от внешних целей и намерений, самозаконном вдохновении, создающем то прекрасное, что по самому существу своему есть и нравственно доброе».

Резкому критическому разбору подверг соловьевскую интерпретацию «Памятника» М.О. Гершензон. Он отмечает, что из всех писавших о «Памятнике» только Вл. Соловьев правильно понял стих «И долго буду тем любезен я народу» (то есть, что далее излагается суждение народа); «но правильно прочтя самый стих, он также исказил мысль Пушкина. Вся его статья «Значение поэзии в стихотворениях Пушкина» имеет целью выразить и защитить софизм о торжестве красоты и нравственного добра, этот софизм он внес и в объяснение «Памятника», приписав свою ложную мысль самому Пушкину».

Гершензон опровергает все аргументы критика: «Здесь все софизмы: и неизвестно откуда появляющийся «большой народ», в отличие от «черни», и приписываемое этому «большому народу» искание какой-то особенной истинной моральной пользы, тогда как в 4-й строфе «Памятника» говорится совершенно о том же, чего в «Черни» требует от поэта «чернь», и софизмом, наконец, надо признать самый этот компромисс, который Пушкин будто бы заключает с потомством в своем «Памятнике». По Гершензону, смысл стихотворения не в компромиссе, а в «смирении перед обидой», в покорности божьему велению. Только при таком толковании понятен смысл призыва поэта принять равнодушно и хвалу и клевету.

Соловьевскую концепцию «Памятника» оспаривает также современный исследователь М.П. Алексеев, автор монографии, посвященной «Памятнику». Он характеризует статью Соловьева как «весьма содержательную, и в то же время спорную». «В этой статье знаменитого философа сформулировано, однако, немало таких положений, дальнейшее развитие которых могло содействовать невольному искажению мировоззрения Пушкина и не обусловленному исторически истолкованию его эстетических взглядов». Он же отметил, что при всей спорности соловьевского толкования, оно, безусловно, поднимало значение «Памятника», придавая ему принципиально важный смысл.

Таким образом, этико-эстетическая «дилогия» Соловьева о Пушкине отличается очень высокой эстетической оценкой поэзии Пушкина и в то же время поражает низкой оценкой нравственного облика поэта. Усиление этических акцентов в творчестве философа приводят к односторонности его подхода к оценке поэзии, нравоучительности и религиозному пафосу, пренебрежению силой внешних обстоятельств, к приписыванию своих эстетических взглядов поэту, «вчитыванию» своих идей в творчество Пушкина.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


М. Волошин и В. Брюсов
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Эсхатологическое восприятие пространства
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Вернуться к списку публикаций