2012-08-09 22:59:56
ГлавнаяЛитература — Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»



Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»


Врагов же Пушкин наживал себе сам, - считает Соловьев, и прежде всего - своими злыми эпиграммами. «Обличение чьих-нибудь личных недостатков не есть задача поэзии, хотя бы сатирической». Пушкинскую эпиграмму на министра просвещения Уварова («На выздоровление Лукулла») критик прямо называет пасквилем, недостойным великого поэта. Именно эту эпиграмму он считает «скрытой причиной враждебного действия, приведшего поэта к окончательной катастрофе». Уваров был «скрытым руководителем и вдохновителем заговора, целью которого было раздражать и дразнить поэта и довести его до поступков, которые сделали бы его положение в петербургском обществе невозможным - цель, рассчитанная только на его нравственную слабость».

Анализируя последние месяцы жизни Пушкина, Соловьев находит, что было много моментов, когда поэт «мог одним решением воли разорвать всю эту паутину, поднявшись на ту доступную ему высоту, где неуязвимость гения сливалась с незлобием христианина». До последнего мгновения Пушкин мог остановиться, отойти в сторону, но не захотел: ему был нужен кровавый исход.

Ради своей схемы Соловьев готов поступиться даже фактами, предположив, что раненный поэт мог бы еще выжить, ибо рана его не была смертельной, если бы не последний порыв страсти, заставивший его выстрелить в противника. Такая логика приводит Соловьева к выводу, который особенно шокировал читателей: «Пушкин убит не пулей Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна».

Это утверждение философа вызвало наиболее резкие возражения в критике. С.М. Лукьянов писал: «Утверждение это представляется мне в высокой степени сомнительным <...> Выстрелом в Дантеса Пушкин не мог ухудшить своего телесного состояния <...> настолько, чтобы именно этим выстрелом определялся весь дальнейший ход дела. С собственно медицинской точки зрения, Пушкин был бесспорно убит, а не сам убил себя. В смысле этическом было бы, конечно, лучше, если бы Пушкин, сраженный выстрелом противника, отказался от продолжения дуэли и простил своего противника».

Статья Соловьева вызвала целый град возмущенных откликов современников. Б. В. Никольский дает ей решительный и гневный отпор, причисляет к «шедеврам» «портомойной критики», посвящающей себя отысканию в жизни и судьбе великих людей «всего низменного, мелкого и бренного», в которой первенствующим материалом является не художественное произведение, но черновые наброски, интимное письмо, дневники, счетные книжки, в которой оцениваются и взвешиваются не добрые и прекрасные дела, но минутные слабости героев, и в которой, наконец, восторженно приветствуется и раздувается каждая, даже заведомо лживая, сплетня».

Никольский разоблачает и «выводит на чистую воду» приемы, с помощью которых Соловьев осуществляет свой «философский анализ». Особенно язвительные замечания его связаны с «посмертными гороскопами Пушкину, в которых г. Соловьев предсказывает, что было бы, если бы не было того, что было». Он обличает Соловьева в искажении фактов, хронологических данных, подлинных слов и писем Пушкина.

Особенно подробно Никольский останавливается на двух основных эпизодах соловьевской статьи: толковании стихотворения «Я помню чудное мгновенье» и последней дуэли Пушкина. В подлинном стихотворении Пушкина нет ни слова о «разлуке», «ряде пустых и темных дней», или о том, что «лишь с новым свиданьем воскресли для души и божество, и вдохновенье», - отмечает Никольский, цитируя Соловьева, - «а напротив, рассказано с полной откровенностью, как поэт «забыл» небесные черты и нежный голос той, которая предстала ему когда-то «как мимолетное виденье», так как с тех пор прошли годы и мятежный порыв бурь рассеял его прежние мечты, и как изумительно пробуждение души его совпало с новой неожиданной встречей».

Никольский считает, что первая встреча с А. Керн в 1819 году в доме ее тетушки Олениной не произвела на Пушкина сильного впечатления. Он упрекает Соловьева в том, что он обходит молчанием все «фазисы» охлаждения поэта к Керн, отразившиеся в целом ряде писем, то есть все промежуточные звенья развития их отношений, и настроение «излагаемого» стихотворения сопоставляется непосредственно с фразой о вавилонской блуднице в письме к Вульфу, причем читателю, между прочим, сообщается, что письмо написано «приблизительно» в то же время, что и стихотворение, что на самом деле не соответствует истине.

Второй эпизод - дуэль Пушкина в интерпретации Соловьева - также подвергается резкой критике Никольского. Он обвиняет Соловьева в явном извращении фактов. Пушкин не делал второго вызова, а сам получил его от Дантеса. Опровергает Никольский и соловьевское утверждение о том, что Пушкин сознательно нарушил слово, данное императору после первой дуэли - поставить его в известность в случае нового столкновения. Найденное у Пушкина после смерти письмо Бенкендорфу написано не накануне дуэли, как утверждает Соловьев, а за два месяца до нее, и имело целью ошельмовать Геккерна перед русским правительством и общественностью, но от этого намерения Пушкин потом отказался, поставив условием только прекращение всяких отношений между его семейством и семейством Геккернов, - поэтому и письмо осталось неотправленным.

А вменять в вину человеку вспышку последнего негодования, которая заставила его выстрелить в противника, - не вправе никто. Никольский считает, что для Пушкина было совершенно неожиданно то, что Дантес выстрелил в него: он до последних минут был уверен, что рука противника не поднимется на убийство. Наконец, произвольное утверждение Соловьева, что Пушкин был ранен не безусловно смертельно, вызывает у Никольского только недоумение.

С резкой и во многом справедливой критикой против соловьевской статьи выступил и В.В. Розанов. Он считает, что в основе соловьевской статьи лежит ложная идея пассивного христианства, которую критик находит и у Лескова в рассказе «На краю света», где проходит мысль о том, что в Христе «человеческое» было поглощено «божеским», и правы якобы те художники, которые изображают Христа «с выражением», но «без страстей». За такие взгляды в древности людей причисляли к еретикам, - напоминает Розанов. «Спаситель был не только «всемогущ» и «всеведущ», но он был Бог; так точно и человек присутствовал в нем не как портретный очерк, но и глубже, т.е. именно как сплетение страстей, или, по крайней мере, их корни».

Розанов считает, что Соловьев осудил Пушкина именно за активность и защищает поэта: «Человека гонят, травят в обществе, и когда, загнанный домой, он оборачивается у порога - он видит, что преследователи не щадят и его крова и следуют за ним по пятам <...> «Что стал бы делать он, убивши?» - то, что и солдат, в сражении честно защищавший свое отечество <...> И Пушкин защищал ближайшее отечество свое - свой кров, свою семью, жену свою».

Философ упрекает Соловьева в том, что он «собирает документы лживости Пушкина и везде ошибается в психологическом их анализе». По поводу стихотворения «Я помню чудное мгновенье» Розанов пишет: «Друг или «приятель» Достоевского, и, вероятно, знаток его сочинений, г. Вл. Соловьев мог бы быть проницательнее в отношении именно этих тем. Красота телесная есть страшная и могущественная, и не только физическая, но и духовная вещь; и каково бы ни было содержание «сосуда» - он значущ и в себе, в себе духовен и может пробудить духовное же - напр., данное стихотворение, которое вовсе не будет «предъявлением заведомо ложных сведений», как это показалось не очень проницательному «философу».

Л.И. Шестов обнаруживает, что «Судьба Пушкина» составлена по образцу одной из глав гегелевской истории философии, которая называется «Судьба Сократа». Но Гегель успешнее, чем Соловьев, справился со своим заданием. И он постиг тайну судьбы <...> Он избавился от Сократа, не предавая его, сохранив за ним права на почет и уважение». Гегель показал Сократа как жертву исторических обстоятельств, столкновения старого и нового порядка. И для Соловьева как философа было бы более мудрым,- считает Шестов,- доказывать, что судьба Пушкина была «и разумной и доброй, что само Провидение, сам Бог так распорядился, чтобы Пушкина убили - но не за то, что Пушкин был плохим, а потому, что это необходимо было для торжества высшего порядка и т.д.».

По Шестову, Соловьев неверно поставил сам вопрос: «за что?» вместо «почему?» Безаппеляционность критика вызывает у него глубокое возмущение: «Соловьев волен <...> думать, что ему угодно. Но почему, по какому праву он свои убеждения приписывает и Высшему Существу? Откуда он знает, что на последнем суде поэтический гений ценится меньше, чем средние и даже высокие добродетели?». Оспаривая мысль Соловьева о том, что Пушкин - не мыслитель, Шестов отмечает, что «никто в России так свободно и властно не думал, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тютчев, Достоевский, Толстой, Чехов».

Многие упрекали Соловьева в неприятии в расчет сложных обстоятельств скандальной истории. Известный юрист А.Ф. Кони отмечал, что «по условиям современной общественной жизни - поединок был, к сожалению, единственным выходом такого рода. Те, которые осуждают Пушкина за это и желали бы видеть его « не мячиком предрассуждений», - по-видимому, не представляют себе ясно последующей картины жизни «мужа чести и ума», малодушно затыкающего себе уши среди возрастающего наглого презрения общества, вырваться из которого по первому желанию зависело не от него».

Были и такие критики, которые проявили определенное понимание соловьевского этического пафоса. Так, критика П.П. Перцовым статьи «Судьба Пушкина» менее резка и содержит признание и положительного момента статьи: «Мне все кажется, что г. Влад. Соловьев верно поставил вопрос и только решил его слишком юридически. Подвел такие-то и такие статьи своего кодекса «Оправдание добра» и засудил человека за неприятие их в соображение и руководство.

Очень много нареканий вызвали гипотезы Соловьева о будущем Пушкина в случае успешного для него окончания дуэли, то есть убийства противника. Иосиф Бродский в «Заметке о Соловьеве» (1971) противопоставляет рационально-одностороннему подходу философа своеобразное оправдание страдания. Полемизируя с утверждением Соловьева о невозможности создания «светлых» произведений Пушкиным, если бы он убил на поединке Дантеса, Бродский пишет: «А что, если жизненная катастрофа дала бы толчок к созданию «темных»? Тех темных, которые возникли в нашем богатом жизненными катастрофами столетии? В том-то и дело, что христианский мыслитель был сыном своего века, последнего века, рассчитанного на «светлые» произведения, века, отвергнувшего или - скорее всего - пропустившего при чтении слова Иова «ибо человек рождается на страдание, чтобы, как искры, взлетать вверх». Как знать, не стал бы наш поэт новым Иовом или поэтом отчаяния, поэтом абсурда - следующей ступени отчаяния?».

Статья Соловьева, отличающаяся дидактизмом и морализаторским пафосом, отсутствием психологической проницательности и тонкости, стала особой вехой в творчестве философа и свидетельствовала об усилении этического начала в подходе к творчеству поэтов, что объясняется общим духовным состоянием его в девяностые годы.

С разгромной статьей «Особое чествование Пушкина» выступил Соловьев против юбилейного выпуска журнала «Мир искусства» (№13-14, 1899 г.), где, по Соловьеву, отвержение «ненужного» Пушкина В. Розановым сошлось с его «идолопоклонническим прославлением» Д. Минским, Д. Мережковским и Ф. Сологубом.

Особенно критически Соловьев настроен против Розанова, который в «Заметке о Пушкине» объявил его «поэтом бессодержательным, ненужным для нас и ничего более нам не говорящим», писал, «что Пушкин был более трезвый ум, нежели творческий гений», противопоставляя ему Достоевского, Толстого, Гоголя и Лермонтова, которых Розанов объявляет «оргиастами» (сравнивая их с дельфийской пророчицей Пифией, которая вдыхала серные одуряющие пары в расщелине скалы). И в конце концов Розанов приходит к мысли, что Пушкин ничем не может помочь современному читателю, так как есть множество тем у нашего времени, на которые он не дает ответа: сейчас нужнее Достоевский, Толстой, Гоголь и Лермонтов.

Соловьев не находит в статье Розанова ни «реальной правдивости», ни хотя бы «идеального смысла». Розановскому «пифизму», идущему откуда-то снизу, из расщелины, Соловьев противопоставляет пушкинское вдохновение, идущее сверху, с неба, из Дома Божьего - Ветилуи. Розановские выводы о пифизме Достоевского, Толстого и Лермонтова Соловьев считает преувеличенными, хотя и Ветилуи в них он не находит: все они рвались к ней, но не дошли. Д. Минский, - отмечает Соловьев, - просто приписывает Пушкину свои мысли и утверждает, что Пушкин проповедовал победу эстетического над этическим, победу инстинкта над рассудком, равнодушие к добру и злу, причем делает эти выводы, в частности, из «Евгения Онегина».

В статье «Против исполнительного листа» Соловьев причисляет всех этих критиков к ницшеанству и дает такую характеристику общему направлению «декадентов», как он называет авторов «Мира искусства»: «Никакого вопроса для них нет. Все уже решено и подписано, и требуется только пропаганда. Есть в человеке и мире нечто кажущееся таинственным, но все более и более раскрывающее свою тайну. Это нечто, под разными именами - оргиазма, пифизма, демонизма и т.д., ужасно как нравится этим людям, они делают из него свое божество, свою религию и за свое посильное служение этому «нечто» считают себя избранниками и сверхчеловеками. Хотя служение этому божеству прямо ведет к немощи и безобразию, хотя его реальный символ есть разлагающийся труп, они сговорились называть это «новой красотой», которая должна заменить устарелые идеи истины и добра».

Эстетическому разбору поэзии Пушкина посвящена статья Соловьева «Значение поэзии в стихотворениях Пушкина», в которой получили выражение взгляды Соловьева на природу художественного творчества. Философ проявляет настолько полное единодушие с Пушкиным, что, скорее всего, теория поэзии Соловьева сложились непосредственно под влиянием творчества Пушкина. Заглавие статьи многозначно, актуализирует два значения слова «поэзия» - как рода литературы и как эстетической категории - «поэтического». Такая игра слов явно выражена в определении сущности лирики Пушкина: «Пушкинская поэзия есть поэзия по существу и по преимуществу, - не допускающая никакого частного и одностороннего определения. Самая сущность поэзии, - то, что, собственно, ее составляет, или что поэтично само по себе, - нигде не проявлялась с такою чистотою, как именно у Пушкина, - хотя были поэты сильнее его».

Одна из главных проблем статьи - вопрос о пользе поэзии. Еще в работе «Первый шаг к положительной эстетике» защищая Пушкина от критиков с одной стороны - реального направления, объявивших его пошлым, а поэзию его - бесполезной (Писарев), с другой стороны - от эстетической критики, сделавшей его жрецом «чистого искусства», Соловьев писал: «...Поэзия Пушкина, взятая в целом (ибо нужно мерить «доброю мерой») приносила и приносит большую пользу, потому что совершенная красота ее формы усиливает действие того духа, который в ней воплощается, а дух этот - живой, благой и возвышенный».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
М. Волошин и В. Брюсов на страницах журнала «Весы»
Эсхатологические мотивы современной мифологии в России конца ХХ - начала XXI веков
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
«Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени
Вернуться к списку публикаций