2012-08-09 22:59:56
ГлавнаяЛитература — Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»



Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»


Статьи В. Соловьева об А.С. Пушкине в контексте дискуссий 1890-х годов о Пушкине.

Особое место в критическом наследии Соловьева занимают его статьи о Пушкине: «Судьба Пушкина» (1897), «Значение поэзии в стихотворениях Пушкина» (1899), «Особое чествование Пушкина» (1899). По некоторым свидетельствам, критик даже собирался написать отдельную книгу о своем любимом поэте, куда должны были войти в том числе названные статьи.

Скандальная «Судьба Пушкина» вызвала резкое осуждение современников и полемические отклики критиков - Б. Никольского, В.В. Розанова, А.Ф. Кони и др. Активный интерес к ней проявляют и современные исследователи: ей посвящены статьи А. Кулагина, К.В. Фараджева, И. Кубанова, Миночкиной Л.И. и др.

Как отмечает З.Г. Минц, конец XIX века характеризуется возникновением двух тенденций в пушкиноведении: 1) к целостному философскому осмыслению Пушкина и 2) к созданию научной текстологии Пушкина. Философский этюд Соловьева «Судьба Пушкина», появившийся в эпоху господствовавшего в пушкиноведении позитивизма, соответствовал первой из этих тенденций и, вслед за Мережковским, открыл горизонты философского осмысления судьбы и творчества поэта.

Центральная проблема статьи - не столько литературная, сколько чисто философская - вопрос о роли «судьбы» и «разума» (а по современной философской терминологии - проблема соотношения «случайности» и «необходимости» (или «закономерности») в жизни человека. Для выражения своего взгляда на этот вопрос наиболее ярким примером для Соловьева представляется судьба Пушкина.

Современный философ И. Кубанов, сближая «Судьбу Пушкина» с «Жизненной драмой Платона», приходит к выводу, что «статьи Соловьева - это не литературная критика и не историко-философское исследование, <...> это две стратегии, две перспективы, два взгляда на собственно концептуальную проблематику философии Соловьева - на темы Всеединства, Богочеловечества, Софийности. Это попытка внутреннего остранения, попытка спроецировать философскую тематику внутрь образа-носителя <...> Персонажи Пушкин и Платон не являются простой дискурсивной оппозицией. С их помощью управляются иные, более глубокие структуры».

Статья Соловьева основана на четком противопоставлении судьбы и Провидения. Мифологема судьбы возникла еще в древнегреческой мифологии как представление о слепой, неразумной, бессмысленной силе, которая управляет жизнью человека. Идея судьбы абсолютизирует несвободу человека, полное подчинение его необходимости. Христианство противопоставило мифологеме судьбы осмысленное и целесообразное действие «Провидения», но не вытеснило и языческого представления о судьбе в сознании народа. Оба эти представления живут и сосуществуют.

Соловьева интересует в этом вопросе, прежде всего, проблема свободы человека. Существование судьбы как некой сверхчеловеческой силы, которая управляет жизнью человека, не вызывает у философа сомнения. Задача Соловьева - выяснить два вопроса: во-первых, какова степень необходимости, неизбежности судьбы? Зависит ли, и в какой степени зависит, жизнь человека от него самого, от его воли и разума? Во-вторых, каков характер, какова сущность той силы, которую мы называем судьбою? Равнодушная ли это природа, злая ли сатаническая сила, или это добрая сила - Провиденье Божье? Решению этих вопросов посвящена вся логика рассуждений Соловьева.

Обращение к фактам пушкинской биографии и творчества приводит критика к выводу, что, во-первых, судьба, приведшая Пушкина к трагической гибели, действовала через него самого, через его слабости и страсти, он сам во многом провоцировал враждебное отношение к себе светского общества. Во-вторых, эта судьба, убившая Пушкина рукою Геккерна, была доброю силою, ибо она спасла его от смертного греха - убийства человека. Смерть физическая спасла его от духовной гибели.

Соловьев вполне осознает дерзость и смелость своего заявления и настойчиво уверяет, что такой строгий суд его исходит из любви к поэту. «Менее всего желал бы я, чтобы этот мой взгляд был понят в смысле прописной морали, обвиняющей поэта за его нравственную распущенность и готовой утверждать, что он погиб в наказание за свои грехи против «добродетели». Опасения критика оправдались: так она и была воспринята современниками.

Суть соловьевской моральной концепции проста: Пушкин - гений, а гений обязывает, «гениальный человек обязан, по крайней мере, к сохранению известной, хотя бы наименьшей, минимальной степени нравственного достоинства». Такое требование исходит из представления Соловьева о природе и сущности гения. Полемизируя с Ницше, философ оспаривает положение «Гению все позволено». Резкую критику Соловьева вызывают попытки некоторых философов связать имя Пушкина с ницшеанскими идеями, представить поэта носителем языческого культа красоты, безразличной к нравственным категориям.

По Соловьеву, гений - человек, более других обладающий способностью проникать в истинную сущность вещей, обладатель сверхчеловеческой проницательности. Предваряя теорию сублимации, философ высказывает идею о том, что корни гениальности человека - в сильной чувственности. Бурную молодость поэта и раннее его творчество Соловьев приводит как доказательство этого. Страсти были необходимой основой творческого гения Пушкина, но именно они и привели его к трагедии.

Соловьев проводит в статье мысль, выраженную самим Пушкиным в поэтической форме: о коренном противоречии в жизни поэта - раздвоении между поэтом и человеком. Для доказательства этого положения критик обращается к двум эпизодам пушкинской жизни: отношениям с А. Керн, выразившимся в пушкинском шедевре «Я помню чудное мгновенье», и последней роковой дуэли поэта.

Философ поражен тем, что женщину, которой посвящено гениальное стихотворение - Анну Керн - в интимном письме к А. Вульфу Пушкин называет: «Наша вавилонская блудница, Анна Петровна», тогда как в стихотворении она - «гений чистой красоты». Соловьев вменяет в вину поэту именно намеренную фальшь. Единственное объяснение, но не оправдание этому критик видит в природе поэтического вдохновения, которое абсолютно самоценно и не имеет никаких существенных связей с жизнью.

Критик не учитывает, что, во-первых, противоречие это могло заключаться не в пушкинском восприятии, а в самой женщине, внушившей поэту такие сложные чувства, и во-вторых, что такое двойственное отношение к человеку является не чем-то исключительным, а закономерностью жизни.

Как отмечает И. Сурат, «идея «двух Пушкиных» рождена не только мифами и превратными толкованиями, но и реальной сложностью и объемом его личности — объемом, в котором крайние точки видятся как парадоксы. <...> В отношении Керн можно предположить, что она в действительности была одновременно и «вавилонской блудницей», и «гением чистой красоты». Пушкин и видел ее таковой, в этих контрастах и крайностях. <...> Пушкинская личность не умещается в отмеренном кем бы то ни было этическом пространстве, и чтобы преодолеть связанные с этим затруднения, исследователи прибегают к различным теоретическим идеям, помогающим привести внутренний мир гения к некоторой узнаваемой модели».

Расхождение между жизнью и поэзией Пушкина Соловьев связывает с вечным философско-романтическом противоречием между идеалом и действительностью, из которого возможны три исхода. Отвергая скептицизм с мизантропией и донкихотство как несостоятельные, Соловьев видит единственный правильный исход в третьем пути - «практическом идеализме», который состоит в том, чтобы «не закрывая глаз на дурную сторону действительности, но и не возводя ее в принцип..., замечать в том, что есть, настоящие зачатки или задатки того, что должно быть, и опираясь на эти, хотя недостаточные и неполные, но тем не менее действительные проявления добра, как уже существующего, данного, помогать сохранению, росту и торжеству этих добрых начал и через то все более и более сближать действительность с идеалом...».

Что касается Пушкина, по Соловьеву, он должен был основать свои жизненные отношения с Керн на тех чувствах и образах, которые внушила она ему в минуту вдохновения, «сохранить и умножить эти залоги лучшего».

Но он не выбрал ни одного из трех путей. Он видел противоречие, но легко мирился с ним, - считает критик, потому что «нравственный слух» Пушкина был менее чутким, нежели «слух поэтический».

По соловьевской концепции духовного развития Пушкина, поэтический гений родился в нем не сразу: свою великую миссию поэта он осознал лишь к тридцати годам. Но это понимание не помешало ему дать власть над своей душой самолюбию и самомнению, приведшим его к отчуждению от людей. Соловьев упрекает поэта в том, что его «высота самосознания» превратилась в «высокомерие» («Ты царь, живи один!»), что неизбежно привело его к сложным отношениям с обществом, провоцировало вражду и злобу против него. «Не подобало такое высокомерие солнцу нашей поэзии». В сознании своего гения и христианской вере он должен был иметь опору достаточную, чтобы держаться на известной высоте. Критик не сомневался, что в зрелом возрасте в Пушкине пробудилось религиозное сознание.

Именно от Соловьева идет то направление пушкинистики, которое проводило идею глубокой религиозности Пушкина - вопрос, чрезвычайно акцентирующийся и в наше время, особенно в православном литературоведении. В русле этой традиции написаны и статьи С. Булгакова «Жребий Пушкина» (1937), В. Гиппиуса «Пушкин и христианство» (1915), очерк главы русской зарубежной церкви митрополита Антония (А.П. Храповицкого) «Пушкин как нравственная личность и православный христианин» (1929).

Однако эта концепция творчества Пушкина имела много и противников. В. Брюсов в статье «Пушкин-мастер» писал о стихах, которые обычно приводятся как доказательство религиозности Пушкина, что «эти стихи не более говорят о христианстве Пушкина, чем переводы Анакреона об его язычестве». С ним полностью согласен и В.В. Вересаев. Полемизируя с теми, кто утверждал религиозность Пушкина, прежде всего с Соловьевым, Вересаев в статье «Об автобиографичности Пушкина» писал: «Вот к каким результатам может привести вера в автобиографичность поэтических показаний Пушкина!... Вышеприведенное мнение Соловьева, вполне приемлемое, когда мы читаем «христианские стихотворения» Пушкина, может вызвать только улыбку, когда мы себе представим живого Пушкина таким, каким мы его знаем по дошедшим до нас биографическим данным». Вересаев считает, что нет оснований говорить о глубоком жизненном интересе Пушкина к религии: ни в воспоминаниях современников нет таких свидетельств, ни в творчестве его нет серьезных оснований для таких выводов.

Соловьев категорически отвергает суждения о том, что свет был враждебен к Пушкину, и особенно яростно выступает против тех современных критиков, которые подходят к творчеству Пушкина с «ломаным аршином ницшеанского психопатизма» и утверждают, что Пушкин был воплощением ницшеанских идей, «учителем жизнерадостной мудрости язычества и провозвестником нового или обновленного культа героев <...> за что и пострадал от косной и низменной толпы».

Философ отказывается принять гибель Пушкина как роковое следствие его столкновения с враждебной средой. Единственное бедствие, от которого серьезно страдал Пушкин, была тогдашняя цензура. В остальном он вполне мог «быть доволен своим общественным положением» - мало кто при жизни и так рано, как Пушкин, стал общепризнанным и популярным в своей стране, да и правительство было к нему достаточно снисходительно, и в обществе у него были не только враги, но и верные друзья.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Утопическое будущее в эсхатологии
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Вернуться к списку публикаций