2012-08-09 18:21:23
ГлавнаяЛитература — Диалог в литературной критике



Диалог в литературной критике


По мнению А. Штейнгольд, основной адресат критика — читатель может быть классифицирован и с точки зрения большей или меньшей степени самостоятельности, наглядной представленности в тексте статьи. Здесь могут быть выделены три основных случая, каждый из которых имеет множество вариаций.

1. Читатель — «молчаливый собеседник». На его незримое присутствие рассчитана вся система логических и эмоциональных доводов автора, но о факте его существования свидетельствуют только обращения к нему критика. В такой роли может выступать прямое обращение, конструкции типа: «посмотрим», «известно ли вам», «обратим внимание» и так далее. «Обратной связи» с читателем такой текст не дает, идеологических и характеристических уточнений образа собеседника не предполагает. Понятие «читатель» в таком случае выступает как собирательное. Диалог с читателем обретает форму монологической речи с откровенными ораторскими и эпистолярными фигурами.

2. Читатель, образ мыслей которого становится составной частью диалога с ним критика, читатель — носитель определенной точки зрения, социально-этической и эстетической позиции. Присутствие адресата в споре может осуществляться введением цитат, пересказом его точки зрения, выражением экспрессивной позиции критика по отношению к своему собеседнику.

Такой тип диалога с читателем отрабатывается в зрелый период русской критики, начиная с Белинского. Позиция читателя предстает уже не в статике, а в движении посылок, идей, оценок, составляя в статье свой «микросюжет». Позиция автора при этом не всегда меняется, часто она обрастает настойчивой «защитой»: сменой реплик, разноголосьем и так далее.

3. Подобные описанному случаи составляют особую разновидность образа читателя в критическом тексте — читатель, представленный не только как носитель идеи, но имеющий характеристические черты (социально-бытовые, культурно-этнографические, сословные, возрастные и так далее). Обычно такие образы включены в богатую бытовыми реалиями сценку.

И для Брюсова, и для Волошина характерен первый тип читателя. Их читатели молчаливы, однако отношение критиков к ним различное.

Волошин воспринимает читателя равным себе, в статье он размышляет над проблемой вместе с читателем. Однако он только напоминает что было известно, может говорить лишь с тем, кто сам вступает в эту область. Волошин рассуждает в работе, как бы думает вслух, говорит с читателем тоном «человека, записывающего свои мысли для себя. Я не хочу убеждать в справедливости моих мнений, - писал он А. Петровой из Парижа. - Я хочу только бросить горсть новых идей-семян и посмотреть, как они взойдут». Та же идея видна у Реми де Гурмона в «Книге масок», с которой Волошин, несомненно, был знаком: «Если некоторые портреты покажутся слишком неотчетливыми, незаконченными этюдами, мы должны сказать, что желали именно этого. Мы хотели лишь бросить известный намек, движением руки указать дорогу».

Желание сочувственно взволновать читателя, подготовить его к восприятию произведения, показать значительность вопросов, поднимаемых в нем, передать комплекс собственных мыслей и чувств — все это было характерно для Волошина-критика. Его статьи захватывали читателя личной интонацией, убежденностью в правильности, в оригинальности собственного суждения. Эта убежденность поэта как бы восполняла, а порою и заменяла необходимые в критической статье доказательства. Он не доказывал, а стремился угадать внутренний смысл произведения, не анализировал, а стремился интуитивно воссоздать целостный образ художника.

Своей работой - по сути дела монологом - Волошин пытается убедить читателя в правоте, и даже не столько в правоте своей точки зрения, сколько в возможности существования таковой. Он логически подводит читателя к своему восприятию, добивается звучания своего голоса с голосом читателя в унисон. Таким образом, автор-критик поднимает читателя до возможности воспринять чужую эстетическую позицию как свою. Начинается беседа.

Таким был подход Волошина, в своем ответе В. Брюсову он писал: «Произведения же художника для меня нераздельны с его личностью. Мне мало прочесть стихотворение, напечатанное в книге - мне надо слышать, как звучит оно в голосе поэта; книга мертва для меня, пока за ее страницами не встает живое лицо ее автора». В его статьях легко уживаются анализ творчества и воспоминания о личных встречах, возникших ассоциациях.

Свои статьи М. Волошин неизменно именует фельетонами, понимая последний как «преображение разговора». Свободный диалог с читателем предопределяет внешнюю мозаичность его критики, включающей в себя многократное цитирование, передачу своих впечатлений о человеке, рискованное для того времени воспроизведение частных разговоров. Подобная «всеядность» становится воплощением антитенденциозности и вместе с тем позволяет реализовать символистский принцип творчества.

Волошин не боится представить на суд читателя свои мысли (он часто использует местоимение «я», что говорит о ярко выраженном авторском, личностном подходе). Имеется в виду не то, что статья - это уже письменное выражение мыслей, а то, что автору статьи подумалось в определенный момент времени и связано с конкретной ситуацией. Происходит диалог Волошина с самим собой. Сначала вопрос, мысль ситуативная, а следом ее анализ, по времени отстоящий от момента ее появления, размышления о том, что могло привести его к этой мысли, как это могло произойти, сам для себя приводит он доказательства, подтверждающие его мысль. Именно эта доверительная атмосфера, легкое общение с читателем делает статью Волошина понятной, легкой для восприятия.

Он своей статьей-монологом всегда настроен на диалог с читателем и анализируемым произведением. Его риторические вопросы-восклицания нужны не только для того, чтобы оживить текст, это и вопрос самому себе, и вопрос вдумчивого читателя критику. Он доверяет своему собеседнику, именно поэтому может свободно говорить о своих первых впечатлениях, мыслях, радоваться от предвкушения новой встречи со старым другом и его творчеством.

Весь процесс его раздумий происходит на глазах у читателей. Живость мысли и непосредственность в высказываниях - вот те черты, которые придают писаниям критика совершенно особую, индивидуальную окраску, он как бы размышляет с пером в руке, позволяя себе и противоречия, и отклонения в сторону от главного предмета статьи, но никогда не пишет скучно, «по обязанности», «по долгу службы». Волошин никогда «не забывает о читателе и пишет лишь тогда, когда ему есть что сказать или показать читателю нового, такого, что еще не было сказано или испробовано в русской поэзии».

Уверенность Волошина в существовании единомышленников- единочувствующих и такая доверительная обращенность к ним, что личное «я» становится как бы одновременно и выражением многих сознаний и душ, порождает у критика некий феномен неразличения авторской позиции и позиции читателя. Ситуация общения с читателем строится как доверительная, предполагающая некий общий опыт, логическое перетекает в образное, в тексте статьи чувствуется господство одного строя чувств и одного сознания. К окончательным выводам статьи читатель приходит как бы «рядом» с ее автором.

Не боясь говорить с читателем о своих чувствах, Волошин тем самым делает свою статью убедительнее, а у читателя возникает чувство, что он сам нашел дорогу к истине, не подозревая, что это происходило под чутким руководством человека, тонко чувствующего прекрасное. Самые образы, яркие метафоры помогают критику легче перейти к анализу данной работы или творчества художника в целом. Такой прием, когда образы понятны не только автору статьи, но и читателю, позволяет сблизить автора и адресата, установить контакт между двумя сознаниями и сделать возможным их диалог как двух равноправных собеседников. Ему было важно прочувствовать текст, увидеть в нем человека, понять его вступить с ним в диалог. В критических статьях Волошин находит собеседников - автора, которому посвящена статья, и читателя.

Брюсов так же, как и читатель, видит перед собой произведение того или иного автора, наблюдает те же явления, что и они. Частое употребление в статьях местоимения «мы», его формы «нами» указывает на обобщенность образа критика, сопричастность его читателю, общность их интересов и одновременно объективность высказываемых идей. Однако, несмотря на то, что наблюдают и оценивают явления литературы критик и читатель одновременно, критик, т.е. Брюсов, выбирает позицию эксперта, это определено позицией высокой индивидуальной ответственности перед читателем. Выбор этой позиции обусловлен, с точки зрения Брюсова, вполне объективными причинами - он специалист в своей области, он видит лучше, чувствует острее, он может указать читателю на детали, которые он сам не заметит. Автор критической работы «предстает перед читателем прежде всего как человек высокоэрудированный, о чем свидетельствует информативная плотность циклов, богатейший лексикон, знание терминологии». Читатель предстает в роли «недифференцированного потребителя искусства». Владение материалом дает критику уверенное господство над текстом и не только над ним. Он свысока относится к своему читателю как заведомо менее сведущему. Брюсов никогда не показывает читателю процесс размышлений, он дает ему «готовую продукцию». Его выводы словно «отливают» внесубъектную истину. «Авторскому голосу свойственна непререкаемая уверенность. Критик в любых формах общения с читателем руководит, управляет им, внедряя в сознание своего адресата истинный взгляд на жизнь и произведение и не предполагая, что читатель равнодушно отвернется от внушаемой ему позиции». «Не идти за читателем, а вести его», - так определил свою позицию критик.

В статьях В. Брюсова иногда появляется некий обобщенный образ читателя (работы о К. Бальмонте). В первой статье критик рисует идеальный образ читателя творчества автора. Читатель способен переживать те же чувства, что и автор сборника, причем автор все-таки, по мнению критика, выступает в роли демиурга, предлагая читателю определенный образ мыслей и чувств: «Он (К. Бальмонт) заставляет своего читателя переживать вместе с ним всю полноту единого мига». В третьей статье критик отмечает, что в поэзии К. Бальмонта «нет лишь одного — поэзии, и нет ни одного слова, которое дало бы читателю почувствовать все то, что соединяет человек с многозначительным словом «небо».

Таким образом, критик, оценивая произведение автора, всегда имеет в виду позицию читателя вообще. В его статьях это абстрактное упоминание- обращение о читателе показывает, что критик осознает диалогические отношения произведения и читателя. Он пытается разъяснить читателю вообще (любому, абстрактному), пожелавшему познакомится с творчеством К. Бальмонта, позицию, с которой следует воспринимать его произведения. Читатели подразделяются на две категории: почитатели таланта автора и другие, любопытствующие. Сам критик принадлежит к первой категории, которая наиболее пристально следит за творчеством автора и суд которой наиболее строг. «Уже тогда почитатели К. Бальмонта горестно спрашивали себя: что это? Случайная, неудачная книга или явное падение дарования? <...> Появление «Жар-птицы» скоро показало всем, что опасения были не напрасны». Под этим емким местоимением «всем» критик объединяет читателей разных категорий: и почитателей, и равнодушных, и любопытствующих.

В работе «Синтетика поэзии» Брюсов делит читателей на две другие категории: читатели непоэтических произведений и читатели произведений поэтических. Первые «вооружены против ложных выводов», т.к. произведения «пользуются приемами мышления, обычными для всех»: «предлагают ряды доказательств, оперируют отдельными понятиями». Вторая группа читателей «получает выводы в форме образа, который лишь в подсознательном переходит в форму отвлеченных суждений, позднее неожиданно всплывающих в сознании».

Таким образом, можно утверждать, что критик при написании статьи всегда ориентируется на читателя, на определенный его тип.

* * *

Таким образом, мы выявили уровни проявления диалога в критических статьях М. Волошина и В. Брюсова. Анализ и оценка художественных произведений в статьях обоих поэтов совершаются в процессе диалога с читателем. Однако диалогичность имеет разные корни. В. Брюсов тяготеет к внутренне цельной монологической позиции, т.к. для него важна объективная научная данность как истина, нуждающаяся в обосновании, но, будучи доказанной, не вызывающая разночтений. Он берет на себя роль проводника объективных данных, которые говорят сами за себя. Позиция М. Волошина исходно диалогична уже потому, что допускает множество точек зрения на один и тот же объект литературы, т.к. самому «иногда очень важно написать на ту тему, которая уже обсуждалась». Введение в статью голосов и мнений автора, других критиков не мешают доверительному, почти камерному тону разговора с читателем. К истинно верной точке зрения на произведение критик и читатель приходят одновременно, критик терпеливо подводит своего читателя к ее восприятию.

Диалог с читателем в статьях критиков продолжается и диалогом с писателем. Этот вид диалога проявляется на разных уровнях: в виде цитации авторского текста, а также прямого общения с писателем по поводу статьи.

В. Брюсов менее склонен к цитации текста, однако в некоторых работах авторский текст встречается и у него. В таких случаях диалог с позицией писателя проявляется не только в виде прямой цитации, но и виде вмешательства критика в текст автора (статьи о К. Бальмонте, И. Бунине). М. Волошин, напротив, довольно часто прибегает к приему цитирования, статья об И. Анненском вообще собрана из отрывков стихотворений самого автора. В его работах авторское слово незаменимо, никто лучше самого автора не обоснует замысел. Автор, появляясь в статьях Волошина, способен сам «отстоять» свою позицию. М. Волошин иногда в личной беседе обсуждал с авторами свои о них работы (статьи о М. Кузмине, С. Городецком).

Как разновидность диалога с писателем в работах М. Волошина и В. Брюсова можно считать диалог между собой. В данном случае наблюдается некое равновесие прав обеих сторон в суждениях о литературе, в воздействии на читательскую аудиторию. Очень часто вместо прямого спора с позицией противника проявляется иная форма: высказывания оппонента становятся объектом разговора с читателем (полемики о принципах перевода и границах литературной критики).


Бачеева Ольга Борисовна



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
Ф.М. Достоевский и утопический социализм
Мемуаристика как метажанр
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Вернуться к списку публикаций