2012-08-09 18:21:23
ГлавнаяЛитература — Диалог в литературной критике



Диалог в литературной критике


Диалог критика с читателем

«Критик и публика — это два лица беседующие: надобно, чтобы они заранее условились, согласились в значении предмета, избранного для их беседы», — писал В.Г. Белинский. Возникает вопрос об участниках диалога, о их роли в нем, о характере их общения и так далее.

В литературно-критической статье момент «беседы» (диалога, контакта, общения) и сущностей, структурообразующ, и условен, поскольку в данности литературно-критического текста до конца выявленными и закрепленными в слове оказываются суждения и взгляды лишь одного из «лиц беседующих» - критика. Второе же лицо - публика - конструируется в тексте критического сочинения, становясь частью «мира» критика, реальный же читатель-оппонент существует вне текста критической статьи.

Автор-критик в статье реализует свою волю, заявляя и доказывая правоту своей позиции, устанавливая оценки эстетических и внеэстетических явлений, выстраивая логику умозаключений, осуществляя общение с читателем. Он распоряжается отбором, компоновкой, динамикой частей по отношению к целому, он владеет особой палитрой выразительных средств, среди которых не последнее место занимает и характер общения с читательской аудиторией. Автор-критик оказывается одновременно и демиургом своего читателя-собеседника, и реальным лицом, осуществляющим диалог с носителем иного сознания.

Читатель, каким он представлен в критической статье, создан автором, но здесь как бы замещает реального читателя. К нему обращены все идеи, аргументы, эмоции критика. В нем автор статьи видит судью. Его объединяет с критиком «профессия» быть человеком, и человеком читающим. Вне такой аудитории рассуждения о литературе теряют свойства литературной критики, становясь наукой. Научные фрагменты встречаются «внутри» критического творчества, но они инородны по характеру мышления и поэтому факультативны. Диапазон полемических контрагентов достаточно широк и многообразен и колеблется от конкретного индивидуального лица (Волошин - Брюсов) до обобщенного идеолога противоположного лагеря (Брюсов - «Новый путь»).

Образ читателя запрограммирован в произведении, но прояснить его можно, только охарактеризовав тот язык, на котором произведение и читатель говорят друг с другом. Многозначность трактовки - показатель глубины любого классического произведения. Но все же есть определенные границы этой трактовки. По отношению к модернистскому произведению этих границ принципиально не существует. Восприятие произведения бинарно: от полного отрицания до полного приятия, эти обе взаимоисключающие позиции допускаются как равнозначные. Реципиент в ХХ веке не только лицо страдательное, но в равной степени лицо воздействующее. При этом он предельно субъективный «точечный центр», потому что модернистское произведение допускает безграничное количество равноправных трактовок.

Произведение одновременно обращено и в сторону реципиента, и в сторону автора. Произведение должно трактоваться как явление более сложное, чем экран, как мембрана. Ведь именно мембрана является средоточием приложения разнополярных сил, их преобразователем и обменником. Разница потенциалов автора и реципиента как бы приподнимает образ последнего, делает его значительнее, не утверждая, а лишь допуская его большую приближенность к истине, чем автора. Черты реципиента гипотетические, они обозначаются только как возможность.

До сих пор мера вовлечения читателя в выявление значений текста, творческое соучастие читателя изучались только применительно к одному произведению. Читательский труд, в каком бы аспекте он ни рассматривался - с точки зрения психоанализа, феноменологии — всегда воспринимался как одноразовый, завершенный. Это представление логически вытекает из представления о произведении как о замкнутой структуре. Однако, как считает Д. Аранда, есть смысл взглянуть на читательскую «работу» под новым углом - применительно к циклу, каковыми являются «Лики творчества» и «Далекие и близкие».

Психологический вклад читателя в восприятие, а значит создание, текста сразу приобретает особое значение, когда речь идет о комплексе текстов. Главное - не статистический учет, а глубокий литературоведческий анализ явления, которое напрямую связано с современным взглядом на текст как на более или менее открытую структуру, предполагающую непосредственное творческое участие читателя в литературном процессе.

Коль скоро функции литературной критики «двунаправлены» (влияние на внутренние процессы литературной современности и регулирование связей между искусством и обществом), можно предположить, что диалог критика с писателем и читателем занимает в статье соизмеримое место, создавая две сюжетные линии. Однако это не так. Отношения между критиком и его адресатами (читателем, автором-художником и антикритиком) сущностно различны и, естественно, приобретают различные формы воплощения.

Сколь разветвленной ни была бы субъектная структура литературно-критической статьи, центральным, сюжетообразующим в ней всегда остается диалог критика с читателями. Самые жаркие полемики с инакомыслящими коллегами, самые непримиримые или самые восторженные высказывания о писателях, обращения к высшим силам или к государственным властям, если они присутствуют в критической статье, существуют «при читателе», для читателя, с постоянным учетом его реакции. Читатель синтезирует мнения различных критиков относительно какого-либо произведения. Именно в его сознании складывается объективная картина восприятия автора и его произведения.

Образ читателя, встающий на страницах критической прозы (А. Штейнгольд считает, что правомернее назвать это явление моделью читателя, конструктом читателя, так как характер обобщения в этом случае принципиально отличен от художественной типизации), отличается особым свойством, которое исследователь назвала «внеиндивидуализацией». Даже в тех случаях, когда критик наделяет конструируемого в его статье читателя именем, внешними приметами и средой бытования, основной интерес и основная функция читателя состоят не в проявлении индивидуально-неповторимых реакций и суждений, а в реализации обобщенной, «внеличностной» позиции, которая приписывается (предписывается) критиком читателю-посреднику, читателю — проводнику его мнений или оппоненту.

В критической статье читатель-персонаж, читатель-модель — «марионетка» в руках критика, выступающая то в роли его alter ego, то в роли носителя прогрессивного общественного мнения, то как воплощение суждений наиболее косной части современного общества, то как недифференцированный потребитель искусства вообще. В критической статье читатель может нести в себе статус гораздо большего общественного значения (голос нации, народа, человечества), чем критик-индивидуум, или встать к искусству в позицию непонимания и враждебности (профана и профанатора), профессионально запретную для критика.

Несколько «оттесняет» читателя жанровая форма открытого письма или диалога. В таких жанрах читатель обычно тоже бывает представлен в тексте, но здесь он становится предметом разговора.

«Два лица беседующие» могут встретиться в статье «на равных». В роли объекта обращения в литературно-критической статье могут выступать реальные лица. Однако здесь невозможна «самозамкнутая», напоминающая дневниковую запись исповедь о собственных эстетических впечатлениях. Такого рода тексты выходят за пределы литературной критики, гранича с ней.

Ценность «я» критического в отличие от лирического «я» заключена в возможности и необходимости объединения мнения читателя и мнения создателя критической статьи при взгляде на двойной объект критики: художественную литературу и живую современность. «Я» в критике, как и в лирике, осуществляется в своей открытости, в непосредственном присутствии в тексте критика.

Личностный, субъективный момент авторского «я» критической статье непротивопоказан. Нередко он выступает в формах биографических. В тех случаях, когда критик вводит в текст такого рода фрагменты: воспоминания, связанные с жизненными фактами и литературными впечатлениями, непосредственное переживание искусства, — он в какой-то мере сближается с автором лирического произведения, при этом сохраняя биографическое и психологическое единство с самим собою, живым человеком. В этом «я» критика схоже с «я» документально-биографической прозы (дневников, мемуаров и так далее). Как и в документально-мемуарных жанрах, в критических статьях достаточно сложно провести границу между изображенным, сконструированным образом «я» и реальной личностью творца.

Авторское начало, как оно проявляется в критической статье, содержит в себе две взаимосвязанные стороны. Первая из них определяется содержанием личности критика: это его эстетическая программа, идейные убеждения, аналитические установки во взгляде на жизнь и литературу, большая или меньшая степень художнического дара, интеллектуальные, волевые и прочие качества. Вторая сторона — формы проявления авторской позиции и личности в критическом тексте, в частности проблема содержательного наполнения в критике личных местоимений как отражение в них причастности критика к социальным коллективам и индивидуальной позиции автора статьи.

Каждое слово критика обращено к людям, к публике, ответной реакции которой в момент общения он, однако, не знает. Читатели — аудитория художника слова, публициста, критика — существуют как потребители их деятельности. Здесь между читателем и автором стоит письменный текст не только как связующее, но и как разобщающее их звено. Несущее непосредственную обращенность к читателям, постоянно напоминающее о себе в статье, авторское «я» критика тем не менее не находит непосредственного «отзыва». Однако по роду деятельности критик не может позволить себе отрешиться от диалога: в отличие от писателя, он не творец независимого, самоценного художественного мира, он — голос современности, один из потребителей искусства, профессионал и непрофессионал одновременно.

Будучи по сути «рабочим литературного цеха», критик наиболее интересен читателю тогда, когда об этом можно забыть, когда его разговор с публикой звучит как общечеловечески значимый или неповторимо интимный, когда современник видит в критике увлекательного (пусть часто властного), самобытного «товарища по чтению и восприятию литературы». Слово критика, в отличие от профессионального слова, обращено к любому читателю: профессиональность и непрофессиональность читателя для критика так же не играет роли, как и для писателя. Голос критика может быть тихим или громким; манера — ироничной до сарказма, патетичной, меланхолически-доверительной; поза предполагает как публичное выступление за кафедрой, так и тихую застольную беседу.

Мир собеседников и оппонентов, созданный вокруг себя автором статьи, характеризует его мировоззрение, эстетическую позицию, тип творческой личности.

Постоянно «живущая» в статье читательская аудитория, в общении с которой автор строит все развитие сюжета и всю систему доказательств, создает особое свойство мышления критика, определяющее поэтику статьи: диалогичность при монологическом способе высказывания. В этом «двуединстве» равно важно, какой предстает в статье собственно авторская личность и какого рода общение с другими сознаниями и человеческими типами необходимо критику в его творческом создании.

Во всех этих случаях слово критика остается монологичным, ибо не встречает в действительности «в момент речи» ответного слова. В литературной критике нет бесспорных общепринятых истин, она требует диалога с иными позициями, она в таком диалоге нуждается. Персонификация идей в критической статье вызывается к жизни самой природой критики и природой ее объекта — искусства слова.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
О двух особенностях лирики Бродского
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Вернуться к списку публикаций