2012-08-09 18:21:23
ГлавнаяЛитература — Диалог в литературной критике



Диалог в литературной критике


Диалог с писателем (независимо от оценки его произведений и тона разговора о нем) ведется критиком в «косвенной» форме: художник, даже когда речь критика полемически адресована ему, как правило, предстает в статье объектом диалога с читателем. Если же писатель представлен объективированно — «он» (г-н Волошин), автор конкретных произведений, критик судит о нем «извне», апеллируя не к его личности, а к его творению: здесь возникает, скорее, позиция не собеседника, но аналитика и судьи. Обычная форма «косвенного», «третьеличного» диалога охватывает весь диапазон оценок критика от безоговорочных похвал до столь же безоговорочного неприятия. Подобная ситуация способствовала выработке языка и «политкорректных» норм открытой научной полемики, где убежденное отстаивание собственной точки зрения сочеталось уважением к оппоненту и читателю, со способностью услышать контраргументацию и даже позволить себе отчасти с ней согласиться. Часто форму диалога с писателем представляет оспаривание критиком его прямого суждения, данного в статье цитатно. Здесь диалог принимает характер логического возражения.

Отличительной особенностью критики М.А. Волошина является широкое проникновение в нее художественного начала, что во многом обусловило особый характер диалогичности. Ориентация М.А. Волошина на «сотворчество», с одной стороны, указывает на необходимость взаимодействия писателя, критика и читателя, но, с другой стороны, устанавливает их относительную равноценность и равнозначность. Его работы характеризует строгое соблюдение повествовательности, отсутствие патетики.

Критик тяготеет к внутренне цельной монологической позиции. Однако, не пытаясь осуществить общение с читателем через реализацию своей воли, аргументацию своей позиции, выстраивание логики умозаключений, Волошин стремился передать ему свой творческий импульс. Этой цели служит такая черта его работ, как парадоксальность, обладающая двойной направленностью: «внутренней» и «внешней». Внутри статьи именно алогичность, оригинальность восприятия критиком образов и проблем становилась основой для построения мифа о поэте. Кроме того, такая манера изложения являлась своего рода «раздражителем», требующим активного отношения читателя к сказанному.

Критические работы Волошина предполагают и иную диалогичность: приобщение самого критика к творческому акту создания произведения, которое становилось предметом его изучения. Иногда, в статьях с ярко выраженной полемической направленностью, можно наблюдать «открытое» сотворчество критика с художником - пересказ («Елеазар», рассказ Леонида Андреева).

В основном же Волошин относился к «чужому слову» очень осторожно. Его статьи характеризуются обилием развернутых цитат, отсутствием мелочного комментирования; критик создает общий эмоциональный настрой, позволяющий наиболее полно воспринять поэзию, исходя из ее природы. Сам отбор цитат, принципиальная точность или нарочитая небрежность цитирования, купюры и искажения текста - в какой-то мере уже выражение идейно-эстетической концепции, которая уточняется комментированием, степенью органичности цитаты в тексте статьи.

Его статьи характеризуются обилием развернутых цитат, отсутствием мелочного комментирования; критик создает общий эмоциональный настрой, позволяющий наиболее полно воспринять поэзию, исходя из ее природы. Однако использование цитат в работах М. Волошина многофункционально. Цитирование может быть связано с самой концепцией анализа («Гороскоп Черубины де Габриак»). В то же время нередко цитата становилась ключом ко всему творчеству поэта или к отдельной его книге («Голоса поэтов»).

Волошин часто в своих статьях приводит слова самих писателей (А. Блок. «Нечаянная радость»; Поль Верлэн. Стихи избранные и переведенные Ф. Сологубом). Слова, взятые из предисловия, где автор открыто заявляет свою позицию, позволяют лучше понять позицию писателя, одновременно утверждают позицию критика. Волошин не устраняется от анализа, наоборот, прибегает к цитате, способной «постоять за себя» в диалоге с концепцией критика. В структуре авторского текста она выступает как способ утверждения, усиления смысла или как средство организации диалога-полемики.

Цитаты в статьях Волошина позволяют автору самому говорить за себя, помогая критику в аргументации своей точки зрения, в раскрытии основной мысли своего творчества, произведения. Этот прием Волошина показывает готовность критика к сотворчеству с автором. В данном случае сотворчество, диалог автора и критика дает некий синтез мнений, облегчая читателю восприятие. Часто критик заканчивает свою статью стихами автора, о творчестве которого идет речь. Таким образом, можно сказать, что в данном случае критик доверяет автору закончить статью вместо себя (В. Брюсов «Пути и перепутья», «Ярь» С. Городецкого, «Эрос» Вяч. Иванова и др.). Это высшая степень доверия критика автору - никто, даже критик, лучше, чем автор, не скажет. Иногда статья заканчивается цитатой не из произведения автора, в данном случае происходит диалог произведений. Волошин тщательно подбирает «собеседников», стараясь, чтобы второй текст оттенил концепцию первого, ответил на неразрешимые вопросы автора. Статья о Леониде Андрееве «Некто в сером» заканчивается отрывком из трагедии Вилье де Лиль-Адана «Аксель», а статья о «Судьбе Л. Толстого» завершается словами из Писания. Отрывок из произведения другого автора может и предварять размышления критика о проблеме. Такое вступление призвано настроить читателя на определенный лад, показать актуальность темы: слова Т. Готье о голосе как повод поговорить об индивидуальности писателя (Поль Верлэн. Стихи избранные и переведенные Ф. Сологубом), слова О. Де Бальзака «Все мы умираем неизвестными» становятся эпиграфом к статье об И. Анненском. Иногда право открыть статью о своем творчестве принадлежит самому автору. Так, работа об «Александрийских песнях» М. Кузмина начинается отрывком его стихотворения, а эссе о князе А. И. Урусове - письмом князя А. Андреевой. Открытость Волошина к другим мнениям, стремление показать читателю как можно более полную картину восприятия творчества отдельного автора проявляется в том, что критик приводит в статье высказывания своих коллег-критиков. В работе о переводах Поля Верлена он приводит мнения четверых современников (Коппэ, Ж. Леметр, Р. де Гурмон, А. Франс).

У Волошина видна бережность отношения к цитируемому тексту, которая выражается и в стремлении дать читателю возможность испытать воздействие произведения в целом, и в корректности отбора цитат, и в желании не «заслонять» текст своим комментированием и истолкованием, а аккомпанировать ему, побуждая к активности читательское эстетическое чувство.

«Диалог» текста с концепцией критика проходит гармонично, «в согласии». В значительной части своих статей критик органически включает стихотворную цитату в авторский текст как продолжение своей мысли. Эта связь оформлена грамматически: цитата не представляет самостоятельного высказывания, а включается во фразу критика, вводится в нее сочинительными или подчинительными союзами.

Диалог критика и писателя находил отражение не только в обращении первого к тексту произведения, но и в своеобразной форме изложения материала в статье. Собственную манеру повествования Волошин как бы подключал к стилю писателя, творчеству или индивидуальности которого посвящена работа («Федор Сологуб. «Дар мудрых пчел»). Эта особенность явилась органичным следствием его убеждения в том, что произведение искусства можно рассматривать только становясь на точку зрения самого автора.

Сближение художественного и критического начала в критике М. Волошина обусловило изменение характера ее диалогичности. Доминирование принципа «сотворчества» определило специфику отношений читателя - критика - писателя и способ их реализации. Парадоксальность изложения, своеобразие цитации позволили критике М. Волошина, оставаясь внутренне монологической, осуществлять связь и с писателем, и с читателем.

Волошин вел диалог с писателем не только посредством использования произведения автора, но и обмениваясь мнениями о еще не вышедшей статье с самим автором и близкими критику людьми. Такой диалог состоялся по поводу статьи С. Городецкого. Работа о молодом поэте «привела маму в восторг», жена считала, что Волошин «пошел вперед за этот год», т.к. статья о «Яри» «очень хороша». Читал свой отзыв Волошин и Городецкому, который «остался очень доволен и сказал, что сам не предполагал такой внутренней цельности всей книги и связи всего с космическим вступлением».

Работая над статьей о М. Кузмине, Волошин пользовался предоставленной автором полной рукописью «Александрийских песен». В статье критик цитирует песни, не вошедшие в цикл, помещенный в «Весах». Волошин писал жене: «закончил статью о Кузмине. Сейчас пойду ее прочесть ему». Для написания статьи, посвященной Вяч. Иванову, Волошин пользовался корректурой, т.к. сборник вышел с опозданием. При написании статьи об И. Анненском Волошин пользовался рукописью еще не вышедшей в свет книги стихов Анненского «Кипарисовый ларец». Критик писал сыну поэта: «Я очень прошу Вас дать мне на несколько дней «Кипарисовый ларец», т.к. иначе я не смогу написать той статьи, что обещал для январского номера «Аполлона». Я сделаю выписки».

Волошин в полемиках литературных групп не участвовал: «Я привык писать и говорить в одиночестве», - утверждал он. По словам А. Белого, Волошин «проходил через строй чужих мнений собою самим, не толкаясь». При этом в собственных мнениях он умел быть смел и дерзок, доходя до вызывающих парадоксов.

Характерная особенность мысли Волошина-критика - ее парадоксальность. Сам он дает ей парадоксальное же «объяснение» в письме к Л.Я. Гуревич (январь 1913 г.): «У меня нет такого места, где я мог бы писать регулярно и по том вопросам, которые меня интересуют, независимо от того, касаются ли они театра, литературы, живописи или общественности. Мне, например, иногда очень важно писать на ту тему, которая уже обсуждалась в газете, т.к. должен сказать, что (к несчастью для меня) мои мнения никогда почти не совпадают с господствующими в литературе. Поэтому уже давно мне приходилось играть роль какого-то гастролера-престидижитатора и на пространстве 150-200 строк сжимать то, что требовало бы нормально 2-3 фельетонов. У меня поэтому установилась репутация парадоксалиста, хотя я для себя только последователен».

Хотя Волошин и оставался в стороне от всех групповых литературных полемик, его статьи нередко носили полемический характер, вызывая широкий общественный резонанс (статья о Репине). В литературе наиболее значимыми являются полемики с Брюсовым: о качестве переводов и границах литературной критики.

Статью-рецензию на «Стихи о современности» Волошин пишет по просьбе Брюсова. Однако его работа была написана «дерзким полемическим тоном», поэтому, предваряя полемику в печати, Волошин направляет статью автору, предоставляя ему полное право распорядиться ею. Брюсов принял вызов, брошенный критиком, и поместил статью в своем журнале «Весы» «не потому, что эта статья против меня, и не потому, что «Провал» [«Перевал»] мне не по душе, а просто потому, что статья хороша и жалко отдавать в другие руки интересные страницы».

Отвечая Брюсову на его гневный протест по поводу статьи в «Руси», Волошин рад тому, что благодаря ему завяжется полемика, которая позволит лучше узнать Брюсова-человека: «Моя фикция все же остается для меня единственною реальностью. Почему Вам, воспользовавшись обманом моей мечты, не дать самому, как опровержение легенды, которая может возникнуть из моих слов, воспоминаний о своем детстве и о первых шагах своего творчества? Такие литературные документы так драгоценны, что я буду гордиться тем, что ошибка моя послужит Вам толчком к этому».

Позиция Брюсова-критика в статьях отлична от позиции Волошина. В своих работах Брюсов предстает экспертом, однако статья не выглядит монологом. В его статьях тоже появляется голос автора, порой как продолжение мысли критика. Эта связь оформлена грамматически: слова автора не оформляются прямой речью, а включаются во фразу критика (Вяч. Иванов «Эрос»). Встречается в его статьях и прямой диалог с текстом произведения (имеется в виду цитация), правда, гораздо реже, чем у Волошина.

Цитаты встречаются в статьях, где Брюсов мог «дать общую характеристику поэзии». Там, где этого сделать не удавалось, статьи обходятся без единого слова автора, слышен только голос критика. Если у Волошина цитата - продолжение мысли критика, то у Брюсова она лишь голос автора, призванный подтвердить мысль критика (окружена словами автор «говорит», «восклицает», «признается», это позволяет критику отделить свои слова от слов автора). Критик заключает цитату в определенные рамки, строго определяя ее место в структуре статьи, что говорит о раздельности позиций автора и критика. Цитирование текста довольно нечасто встречается в работах Брюсова, еще реже — прямой авторский текст: слова автора, взятые из предисловия к сборнику, наиболее ярко отражающие позицию автора. Такое явление встречается во второй статье, посвященной К. Бальмонту — «Куст сирени». Критику важно привести слова автора, где он указывает на эволюцию своего творчества, ведь он сам пытается проследить эволюцию писателя: творчеству К. Бальмонта Брюсов посвятил пять статей, 4 из которых вошли в книгу «Далекие и близкие».

Критик вступает в полемику с автором: мнение автора, цитата из его произведения - отправная точка для построения критической статьи Брюсова. Мысль автора подвергается тщательному анализу и, как правило, опровергается (Куст сирени).

Иногда и читатель, и писатель видят присутствие критика в самом цитируемом тексте. Диалог с позицией и текстом писателя выражен знаками восклицания и вопроса, отражающими эмоции, а не логические доводы и обоснования (К.Д. Бальмонт. Статья 3. Злые чары и Жар-птица): «Рытвины, вот (?), примечай». За этим кроется и недоумение критика-эксперта, и непонимание простого читателя. Намечается противопоставленность автора произведения читательской аудитории: критику и непосредственно читателю. В очень немногих статьях Брюсова можно услышать голос самого критика (статья «Перун» о поэзии С. Городецкого), выраженное личным местоимением единственного числа: «Не заставит ли это задуматься молодого поэта, которого многие, и л в том числе, называли среди лучших надежд молодой поэзии». В большинстве статей авторское начало опосредованно, выражено местоимениями множественного числа.

Брюсову менее свойственен диалог как способ построения статьи, беседы с автором или читателем, более всего он полемист. Он не ищет в диалоге нечто третье, что откроется от соприкосновения двух сознаний, он ищет союзников, похожих на себя, ищет подтверждения в очередной раз правоты раз выдвинутых положений, он определяет противников, в диалоге-борьбе с которыми он будет отстаивать свою точку зрения.

Брюсову характерен при анализе «косвенный», «третьеличностный» диалог с позицией автора. Критик не допускает присутствия в критической статье фактов биографии, он считал недопустимым в литературе то, что некоторые авторы позволяют себе привести «несколько слов из частного письма».

И автор статьи, и читатель, и критики, союзники и противники, с которыми ведется полемика, и писатель, если диалог обращен к нему, представляют в статье живую жизнь, судящую об искусстве. В деятельности Брюсова-критика можно выделить две линии, по которым критик вел полемику: с другими, преимущественно родственными журналами, и непосредственно внутри журнала.

Полемическим был характер «Весов». Вспоминая о деятельности Брюсова в этом журнале, Вл. Ходасевич писал: «В редакции «Весов» Брюсов самодержавно правил; он вел полемику, заключал союзы, объявлял войны, соединял и разъединял, мирил и ссорил. Управляя многими явными и тайными нитями, чувствовал он себя капитаном некоего литературного корабля и дело свое делал с великой бдительностью».

Волошин критиковал Брюсова за полемический характер журнала. «Оценка очень часто заменена полемикой. Это же касается и других отделов. Все это хочется сжать, укоротить. Я вижу слишком много слов. Полемический тон неприятно приравнивает «Весы» к другим журналам, даже газетам. Мне кажется, что «Весы» призваны судить, но не бороться». Высказавшись таким образом о рецензии «Весов», Волошин показал, что не увидел в их «полемическом тоне» цель Брюсова. Как раз для него главным было «бороться» и затем - «судить». Очевидно, получив письменные разъяснения Брюсова, Волошин отвечал ему: «Я совершенно не предполагал о том значении, которое Вы придаете библиографическому отделу, полемике, а не полноте». Различие во взглядах оба объясняли тем, что смотрят на журнал и его позицию с разных сторон: Волошин - издалека, как сторонний наблюдатель, Брюсов - как непосредственный участник происходящих событий. О. В. Калугина пришла к выводу, что «полемика предстает если не главной целью издания «Весов», то необходимым условием их существования».

Диалог с художником выводится автором статьи на уровень субъектов речи: в статье появляется личность и образ писателя. Спор в критической статье представлен монологически, позиция художника воспроизводится в высказывании самого же критика, который как бы «вылепливает» образ писателя даже тогда, когда обращается к его прямому слову. В составе литературно-критической статьи структурно и содержательно обязателен диалог автора с художником: концепция действительности, явленная писателем в произведении, осмысляется в свете представлений критика об искусстве и реальности и становится материалом его публицистического разговора с современниками.

Брюсов никогда не смешивал отношения литературные и личные, он делил «человека на человека и литератора», признавал примат достоинства в литераторе, а не человеке, в отличие от Волошина и Белого. В своих письмах к Волошину, Чулкову, Иванову он подчеркивал это деление, стараясь объяснить свою позицию. По его мнению, каждый должен иметь право на объективное рассмотрение, без всякой тенденции его опровергнуть. «Наша литературная полемика, явная и скрытая, последнего времени, как-то разлучила нас с тобой. Вполне понимаю, что строки моих статей могут возбудить твое, скажем, неудовольствие. Но мне бы хотелось, чтобы ты понял меня».

Брюсова соединяла с другими поэтами не столько «сходство», существующее при всех основных расхождениях, сколько решительное «отличие». «Расхождение не может влиять на отношения каждого из нас к деятельности и к творчеству другого. Тебя как писателя чту неизменно и как поэта люблю по-прежнему. Верю также, что это расхождение может не нарушить наших личных давно дружеских отношений. Мне все как-то верится, что глубже наших расхождений есть между нами некоторое неизбежное и ненарушимое единство. Свою статью я писал безо всякой враждебности к тебе. Но, разумеется, я писал ее с решительной враждебностью к вашим идеям. С этими идеями я враждовать и бороться должен и буду. Моя полемическая статья с намеренностью написана внешне. Я предоставляю тебе свободу в выражении свойских мнений, сколько бы они не отличались от моих».

В письме к Чулкову по поводу его переводов Метерлинка он говорит: «<...> моя статья, хотя в иных своих частях и очень «критическая», не покажется Вам враждебной. Во-первых, - Вы, конечно, уступаете ее право критике. Во-вторых, - посвящая Вашим переводам целую статью, я тем самым показываю какое значение я придаю этим переводам. В-третьих, - наконец, присоединяя к статье свои переводы, я предоставляю Вам возможность ответить мне такой же критикой моих попыток».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»
Диалог в литературной критике
Античная биография и автобиография
Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Вернуться к списку публикаций