2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


Призывая литературу обратиться к образу «сильного» и «цельного» человека, Анненков убеждает: «Чего стоит укоренить в общем сознании ту непреложную и старую истину, например, что деятельность на каком-либо поприще есть и единственное средство понять свое время, свое положение между людьми, т.е. единственное средство приобресть человеческий смысл». Деятельный человек, по Анненкову, будет свободен от представления о жизни как о «грубой случайности». Остается только «найти свое призвание, но для этого потребна добровольная дисциплина», а в обществе всегда возможен «честный труд, основанный на нравственных убеждениях». «История русских «цельных» характеров, была бы, кажется нам, очень занимательна», — провозглашает критик.

В негативных оценках «лишних людей» у Гончарова настойчиво повторяются одни и те же мотивы, которые присутствуют и в его художественных текстах (что несложно подтвердить соответствующими цитатами) и которые, как мы попытались продемонстрировать, оказываются созвучны критическим суждениям его современников.

В первую очередь это неприязнь к светскости и людям света, к «передовым личностям в high life», ко «львам». Соответственно, и — непризнание светских условностей, поддерживаемого светской моралью легкого, «игрового» отношения к дружбе и любви, которым Гончаров стремится противопоставить глубокие и подлинные чувства. Во-вторых, это настойчивое и последовательное исповедание идеи примиряющей с жизнью «гуманности» в противоположность любым проявлениям «озлобленности» и социальной обличительности. В-третьих, для «позитивной» мысли неприемлемы «отвлеченности» — романтические, идеалистические, метафизические, социально-политические. Гончаров-публицист, кроме того, - враг праздности, «тоскующей лени», «праздного барства» (Гончаров-художник, что не раз отмечалось, — поэт «артистической» праздности, мечтательности и созерцательности, «сладостной лени»). И если «лишние», по Гончарову, это люди, «презиравшие мелкий труд», то в статьях (как и в романах) писатель выступает с апологией труда — неважно какого, мелкого или крупного, заметного или незаметного, лестного или нелестного. В «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров пишет о своем первом романе: «И здесь — в встрече мягкого, избалованного ленью и барством мечтателя-племянника с практическим дядей — выразился намек на мотив, который едва только начал разыгрываться в самом бойком центре — в Петербурге. Мотив этот — слабое мерцание сознания, необходимости труда, настоящего, не рутинного, а живого дела в борьбе с всероссийским застоем». И не случайно здесь же подчеркнуто, что быть «заводчиком», как старший Адуев, «не было лестно».

«Вся жизнь есть мысль и труд, <...> труд хоть безвестный, темный, но непрерывный...» — об этом жизненном девизе юности Штольц напоминает Обломову. Для самого Штольца «труд — образ, содержание, стихия и цель жизни». В патетическом монологе Обломова во второй части романа («Всё это мертвецы, спящие люди...») звучит тот же призыв к делу: «Дела-то своего нет, они и разбросались на все стороны, не направились ни на что. Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею — это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в глаза пускать некому». Публицистический пафос этого монолога (если бы он не звучал из уст Ильи Ильича) близок тем идеям, которые составляли содержание журнальной полемики конца 1850-х годов. Мысль о необходимости деятельности и, соответственно, самопознания человека в деле доминирует в современной Гончарову публицистике и критике.

В целом же, гончаровской «концепции человека», тяготеющей более к «идиллическому», а не «трагическому» типу персонажа, к типу статичному, завершенному и «самоуспокоенному», в принципе чужды «открытые» и принципиально «незавершенные» в своей индивидуальной (не «типичной») духовной динамике пушкинский и лермонтовский герои.

Как справедливо отметил Н.И. Пруцков, «образ рефлектирующей личности не стоял в центре внимания Гончарова». Лишь «в определенные моменты» его герои-романтики «оказываются пораженными рефлексией». «Рефлексия у Гончарова, — замечает другой исследователь, — следствие «больной» жизни, т.е. неустоявшейся, ищущей форму. Найденная форма прекращает и процесс самоосмысления героя».

К статичности, завершенности и определенного рода «пасторальности» в финальной «крымской идиллии» Гончаров приводит даже Штольца, олицетворяющего безостановочное движение. Закономерно поэтому, что «пасторальный» Штольц отказывается от «дерзкой борьбы с мятежными вопросами». «Мы не титаны с тобой, — говорит он Ольге, успокаивая ее «поиски живого, раздраженного ума», ее «грусть души», — мы не пойдем с Манфредами и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту, и опять потом улыбнется жизнь и счастье...».

* * *

Герой гончаровского романа прочно в контекст критической полемики о «лишних людях», пожалуй, так и не вписался. Хотя факт остается фактом: наибольшую остроту спор вокруг образа «лишнего человека» приобрел в знаменитых статьях Н.А. Добролюбова «Что такое обломовщина?» и А.И. Герцена «Very dangerous!!!» (продолженной в статье «Лишние люди и желчевики»), в центре которых был «Обломов». К той же теме возвращались Д.И. Писарев, А.В. Дружинин, П.В. Анненков, А.П. Милюков, М.А. Протопопов, Ю.И. Айхенвальд, Р.В. Иванов-Разумник, В.Ф. Переверзев, а также и Ф.М. Достоевский в ряде статей и заметок.

Сам Гончаров, как широко известно, однозначно отрицал принадлежность Обломова к «лишним». В письме датскому переводчику П.Г. Ганзену (9 февраля 1885 г.), ссылаясь на отзыв об Обломове немецкого критика, он писал: «...вот и не понял! Я был прав, говоря, что иностранцам неясен будет тип Обломова. Таких лишних людей полна вся русская толпа, скорее не-лишних меньше».

Проблема типологизации Обломова как «лишнего человека» всерьез в науке о Гончарове не ставилась. Исключение составляют статьи В.И. Глухова и Е.А. Краснощековой. «Мечтатель» Александр Адуев (периода «разочарования») был, правда, отнесен к «лишним людям». Предпринималась также попытка выстроить своеобразную «типологию» «лишних людей» (от Адуева до Райского) как «сквозных типов» в творчестве Гончарова. Все три героя гончаровских романов принадлежат к поколению «людей 30—40-х годов», а это поколение имело свои «типические» социально-психологические черты. Гончаров характеризовал их так: «...их называли романтиками, крайними идеалистами. Они пока еще порывались к новому, много говорили, ставили себе идеалы, бросались от одного дела к другому, искали деятельности».

Вполне понятно, что мифологизированная, давно ставшая символом (а не термином) словесная формула «лишний человек» может быть применена к гончаровскому герою, как и к любому «социально непродуктивному» литературному персонажу. Формула эта с трудом поддается конкретизации, как показывает опыт исследований на эту тему. Уже давно сложилась тенденция расширительно-метафорической интерпретации этого понятия, определяющего широкое социально-психологическое явление. Произошла «экспансия термина, который стал применяться к весьма разнородным персонажам и стал ярлыком целого «семейства» литературных типов». В этой связи уместно вспомнить замечание Г.А. Бялого о Чулкатурине, герое повести И.С. Тургенева «Дневник лишнего человека», после публикации которой определение «лишний человек» и получило широкое распространение. «Он «лишний», — писал Г.А. Бялый, — не в России, а вообще «на сем свете». «Черты духовного облика «лишнего человека», — читаем в статье Ю. Манна, — иногда в измененном и усложненном виде — можно проследить на протяжении всей 2-й половины 19—начала 20 века».

С проблемой «лишних» и «не-лишних» людей связан авторский поиск жизненного «идеала», «нормы жизни».

Неспособность и невозможность реализовать себя, бездействие и отказ от действия у «лишних людей» объяснялись, помимо прочего, и их максималистским, абсолютным масштабом требований к жизни. «Подобная логика, — как пишет В.М. Маркович, — определяла не только (а иногда и не столько) позицию героя, но в еще большей степени позицию автора и — шире - те критерии, которые вырабатывало литературное сознание для оценки явлений действительности. Изображение и осмысление драмы «лишнего человека» создавало необходимую опору для поисков абсолютного идеала, предполагающего полное разрешение всех противоречий жизни и сознания <...> формировалась та бескомпромиссная логика русского реализма, которая требовала безусловной жизненной гармонии и не позволяла жертвовать — во имя уступок существующей реальности — ни одной из необходимых человеку ценностей, ни одной из граней человеческого существования».

Был или не был Обломов «лишним» — вопрос далеко не отзвучавший. Как с точки зрения прояснения позиций критиков и позднейших исследователей творчества писателя, так и с точки зрения литературного генезиса гончаровского героя и позиции его создателя по отношению к той линии русского романа, начало которой было положено «Евгением Онегиным».

Другое дело, как Гончаров относился к «коренному русскому типу» (как позднее определил этот тип Ф.М. Достоевский), как переосмыслял это явление, исходя из собственных эстетических и философских принципов и вписывая в конкретную социально-историческую реальность.


Ким Чжон Мин



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Утопическое будущее в эсхатологии
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Вернуться к списку публикаций