2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


* * *

Совершенно очевидно, что в своей оценке Печорина и Онегина как уходящих с исторической сцены литературных «типов» Гончаров зависел и от Белинского (с его трактовкой Онегина как «умной ненужности»), и от Добролюбова как автора статьи «Что такое обломовщина?», и от общего направления переоценки и переосмысления духовного наследия «людей 1830—1840-х годов», которое определилось в последующие десятилетия.

Как уже говорилось выше, суждения Гончарова определялись временем. «Дух позднейшего времени, — подчеркивал это обстоятельство сам писатель, - снял заманчивую драпировку с его героя [пушкинского Онегина] и всех подобных ему «кавалеров» и определил истинное значение таких господ, согнав их с первого плана».

Проблема «лишних людей» в литературе и журналистике 1850-х годов многосторонне исследована. Названы и проанализированы причины обострившегося интереса к уходящему с исторической сцены литературному «типу» и породившим его культурно-социальным условиям. Мы не обращаемся специально к этим проблемам, они выходят за рамки настоящей работы, обширная библиография по этой теме приводится в списке в конце диссертации. Остановимся лишь на некоторых моментах.

Важнейшее значение имеет та концепция «лишнего человека», которая нашла выражение в повестях и романах И.С. Тургенева 1850-х годов и вызвала, в свою очередь, бурные журнальные споры. С произведениями Тургенева справедливо связывают появление и закрепление самого термина «лишний человек». Результатом творческих поисков Тургенева в повестях рубежа 1850-х годов — «Гамлет Щигровского уезда» (1849), «Дневник лишнего человека» (1850) — явилось как раз «снятие заманчивой драпировки», если назвать это явление гончаровскими словами, с «лишнего» героя. Тургеневский герой — не «франт» и не «лев», он вообще не дворянин, а интеллигент-разночинец, тогда как тип «лишнего человека» прочно идентифицировался в литературе с принадлежностью дворянскому сословию («праздному барству», по Гончарову). Тургеневские повести ставят целый комплекс социальных и этико-психологических проблем, а созданный Тургеневым «тип» синтезировал в себе характерные признаки «болезни», которой оказались «заражены» не героические «одиночки», но многие и многие представители поколения. Так, «сверхштатный человек» Чулкатурин, герой тургеневского «Дневника лишнего человека», «объединяет в себе ироничного скептика-индивидуалиста — ближайшего преемника романтических героев — и «маленького человека» — мелкого чиновника, смешного, жалкого провинциала...». Он страдает от своей раздвоенности (конфликт идеала и действительности), безволия, отсутствия твердости и последовательности в словах и поступках. «Эгоцентризм, рефлексия, самолюбие, — пишет В.М. Маркович, — традиционно выделялись в характере «лишнего человека», но здесь эти свойства впервые исследованы до тонкостей».

«Лишние люди» в литературе 1840—1850-х годов не выступают наследниками романтических отщепенцев, переживающих не столько разрыв со средой, сколько космическое отчуждение, отрешенность от природного и бытийного мира Это не «маленькие Байроны» и не «маленькие Печорины» — это «обыкновенные» люди, глубоко страдающие от своей человеческой несостоятельности. «Натуральную школу, — пишет В.М. Маркович, — отличало, в частности, стремление вести художественное исследование эпохальных и всеобщих проблем на уровне, определяемом горизонтами сознания, психологии и существования среднего человека (исключение составляли, пожалуй, лишь «Сорока-воровка» и «Кто виноват?»). Уровень человека обыкновенного, даже заурядного, представлялся беллетристам 40-х годов наиболее показательным, наиболее существенным для характеристики человеческой природы и общественной жизни. И в конце концов — в наибольшей степени способным приблизить писателя к истине, которую любые отклонения от средней нормы («вверх» ли, «вниз» ли — все равно) могут лишь затемнить <...> «средний» уровень героя оказывается необходимым условием художественно-философского решения проблемы».

Всестороннее художественное исследование различных проявлений характера «лишнего человека» и причин, породивших это явление, было проделано литераторами «второго ряда». Причины социальной несостоятельности героя (или его «социальной непродуктивности», как определял эту проблему у тургеневского героя Л.В. Пумпянский), детерминирующие его трагическую судьбу, сводились к следующим: условия семейного воспитания, характер образования, разнообразные культурные и интеллектуальные «влияния», особенности социальной среды, наконец, и собственная натура человека. В повестях П.Н. Кудрявцева, А.Д. Галахова, И.И. Панаева, А.В. Станкевича и других характер и судьба «лишнего человека» объяснялись противоречием между косным «общественным бытом» и оторванной от его реальностей книжной культурой, усвоенной героем в университете, между его «идеалистическим» мировосприятием и политическими и социально-историческими реалиями России. Ряд беллетристов 1850-х годов переносил проблематику из социальной в этико-психологическую сферу, изображая в ироническом, а порой и карикатурном виде не подлинное, но наигранное «разочарование» «лишних людей» (что близко тому, как в «Обыкновенной истории» Гончаров изображает «маску», или «костюм», разочарования, которые носит младший Адуев).

* * *

«Лишние люди» в беллетристике 1850-х годов и тургеневские «лишние люди» — повторим — самостоятельная и достаточно глубоко изученная тема. Важнее, пожалуй, журнальная полемика вокруг этой проблемы. Эта полемика проясняет ряд общих позиций у публицистов и критиков разных взглядов. Отдельные позиции в этой полемике оказываются созвучны гончаровским, точнее — гончаровские оценки, взятые в контексте публицистики 1850-х годов, не выглядят крайне субъективными, они лишь в той или иной мере следуют уже высказанным, и в достаточно резкой форме, мнениям.

А.В. Дружинин, например, в статье «Повести и рассказы И. Тургенева» (1857) пишет о тургеневских героях как о тех же «Героях нашего времени», «только выведенных на свежую воду, сведенных с мелодраматического пьедестала». В его трактовке, «озлобленный герой, взятый так, как его понимали в сороковых годах, зол вследствие разных таинственных причин, вследствие недостатка деятельности для своей персоны...». Печорин у Дружинина, «убийца бедного прапорщика Грушницкого», «рисуется перед нами, как какое-то неумолимое создание, сотворенное для беды другим людям, величественное в самом зле...». Рассматривая «лишних людей», которые «бывали всегда и во всех обществах» и которых можно было определять по-разному — «озлобленными, мрачными, унылыми, непрактическими, вялыми, — наконец лишними», критик видит среди них «особый разряд» не выделяющихся из толпы ни по социальному положению, ни по дарованию «несчастливцев»: «Таким несчастливцам не бывает приюта нигде — ни в водовороте житейских здоровых интересов, ни на прохладных метафизических вершинах, часто посещаемых более одаренными, хотя и лишними их сверстниками. <...> В толпе бесполезнейших членов общества, в задних рядах науки и литературы, на задних дворах нашей журналистики имелось всегда несколько жалких людей такого разбора, часто добрых по натуре, но остающихся без дела или вдающихся в постыдные крайности от сознания своего ничтожества».

С.С. Дудышкин, размышляя о несоответствии идеала и жизни как «насущном вопросе нашей литературы», видит этот вопрос отчасти заданным «Героем нашего времени», создавшим «идеал» — человека печоринского типа. Это «молодой человек, образованный, не находящий себе деятельности... известный «лишний» человек». Обладающий блестящими способностями, стоящий «вне круга обыкновенных», этот герой «мог быть безнравственным, под одним условием: держать в себе замкнутыми великие силы. Тогда ему все прощалось». Решение вопроса о том, как совместить идеального героя с неидеальной действительностью представляется критику кардинальным для русской жизни и литературы, для того, чтоб она двигалась вперед в этом поиске, а не возвращалась все к тому же «проклятому» вопросу, все к тем же художественным «рецептам». Слово это - «рецепт» — не без иронии включается Дудышкиным в его критический обзор. Он, кстати, и сам подчеркивает, что только ирония может избавить современного человека от полной зависимости от заданного литературой конфликта идеала и действительности.

«В то время (в 1830—1840-е годы), — пишет критик, — больше всего боялись пошлости и самодовольства в труде, жизни, любви, деятельности и бежали от них куда попало. Где бы ни видели возможность зарождения пошлости, то место, ту деятельность преследовали всячески; и наоборот, под каким бы видом ни находили недовольство собою и другими — хвалили без умолку, хотя недовольный собою в одинаковой степени не знал, что ему делать в своем недовольстве, а довольный не знал, чем ему быть недовольным. Один был прав всегда, другой был вечно виноват. Один ничего не делал, другой, что ни делал, все выходило пошло, так — что если судить по литературе об обществе, то можно было бы подумать, что у нас нет ни одного благородного человека, который трудится изо дня в день без громких фраз, терпеливо идет к цели, не смущаясь тем, что его никто не знает, никто даже не говорит ему за это доброго слова. «Лишние» люди презирали его, а он все прощал им и шел своей дорогой. Такому взгляду на общество нельзя было долго устоять. Люди, ничем не связанные и имевшие возможность летать по воздуху, должны были наконец отдать отчет перед людьми, трудящимися на земле. Хорошо им было, этим «идеалистам», садиться на корабль и уезжать при первом попутном ветре <...> Все трудящееся, работающее было пошло».

И если «лишние люди» 1830—1840-х годов «получили оттенок каких-то фаталистических натур», то тургеневские «лишние» — умеренные, не выделяющиеся «ни умственно, ни нравственно», в своей жизненной драме виноваты сами. Человек, подводит итог Дудышкин, должен стремиться от жизни «отвлеченной» к жизни «положительной», «должен найти средства примирения с жизнью».

П.В. Анненков в знаменитой статье (Литературный тип слабого человека» (1858), выступая, кстати, и против самого понятия «лишний» и предлагая обществу (которое «даже думает литературными типами») более точное, с его точки зрения, определение — «слабый человек», писал о современном ему состоянии литературы: «...русская литература последних годов питает, видимо, необычайное отвращение к «смелому» человеку! <...> она тщательно разрабатывает все один и тот же тип, весьма мало эффектный и, в сущности, чрезвычайно сбивчивый...». То, что у «слабых людей», пишет далее критик, «называлось разрывом с действительностью, отвлеченным пониманием жизни, бесплодным одиночеством, была совершенная невозможность жить, дышать и двигаться...».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
О двух особенностях лирики Бродского
М. Волошин и В. Брюсов
Вернуться к списку публикаций