2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


Тип «лишнего человека» в статьях Гончарова (к полемике об Обломове как «лишнем человеке»).

В литературно-критических статьях Гончарова, прежде всего в «Мильоне терзаний», но также и в «Лучше поздно, чем никогда», содержится ряд исключительно резких, парадоксальных по сути высказываний об Онегине и Печорине. Эти суждения в научной литературе специально не комментировались. Крайне субъективная логика гончаровского анализа, о чем мы говорили выше, сводится к тому, что за счет «снижения» Онегина и Печорина «возвышается» Чацкий. Чацкий у Гончарова, в отличие от принадлежащих только своей эпохе и уходящих с нею литературных «типов» Онегина и Печорина, — вечный, не «бледнеющий», не «каменеющий» «идеал», объединяющий достоинства ума и сердца (своего рода «синтез» Обломова и Штольца).

Приведем ряд высказываний Гончарова в статье «Лучше поздно, чем никогда».

О 1830-1840-х гг., времени действия «Обыкновенной истории», здесь говорится: «Тогда их и не было, этих идеалов, как не было никакой русской, самостоятельной жизни. Онегины и подобные ему — вот кто были идеалы, то есть франты, львы, презиравшие мелкий труд и не знавшие, что с собой делать!. И далее о том же: «...и самый момент эпохи был моментом неведения. Никто еще не знал, что с собой делать, куда идти, что начать? Онегин и подобные ему «идеалы» только тосковали в бездействии, не имея определенных целей и дела, а Татьяны не ведали».

Вернемся еще раз к этюду «Мильон терзаний» (процитировав то, что не упоминалось выше).

«Онегины и Печорины — вот представители целого класса, почти породы ловких кавалеров, jeunes premiers. Эти передовые личности в high life - такими являлись и в произведениях литературы, где и занимали почетное место со времен рыцарства и до нашего времени, до Гоголя. Сам Пушкин, не говоря о Лермонтове, дорожил этим внешним блеском, этой представительностью du bon ton, манерами высшего света, под которой крылось и «озлобление», и «тоскующая лень, и «интересная скука». Пушкин щадит Онегина, хотя касается легкой иронией его праздности и пустоты, но до мелочи и с удовольствием описывает модный костюм, безделки туалета, франтовство — и ту напущенную на себя небрежность и невнимание ни к чему, эту fatuite, позированье, которым щеголяли денди. Дух позднейшего времени снял заманчивую драпировку с его героя и всех подобных ему «кавалеров» и определил истинное значение таких господ, согнав их с первого плана».

«На эту роль [Чацкого] не годились ни Онегин, ни Печорин, ни другие франты. Они и новизной идей умели блистать как новизной костюма, новых духов и проч. Заехав в глушь, Онегин поражал всех тем, что к дамам «к ручке не подходит, стаканами, а не рюмками пил красное вино», говорил просто: «да и нет», вместо «да-с и нет-с». Он морщится от «брусничной воды», в разочаровании бранит луну «глупой» — и небосклон тоже. Он привез на гривенник нового, и, вмешавшись «умно», а не как Чацкий «глупо», в любовь Ленского и Ольги и убив Ленского, увез с собой не «мильон», а на «гривенник» же и терзаний!».

«Глупости» и искренности Чацкого противопоставлены «умные» — «дрессированные», «рисующиеся», «позирующие» и «скучающие» «франты и львы» Онегин и Печорин. Все эти суждения Гончарова предельно субъективны, несправедливы, в них есть и несомненные упрощения и раздраженная, агрессивная тенденциозность, что неизбежно заставляет задуматься о причине подобных оценок.

Во всех случаях важно учитывать время — 1870-е годы, — когда они прозвучали. Так, например, в 1860 году, т.е. сразу по завершении работы над романом, в известном письме С.А. Никитенко (от 8 (20) июня) Гончаров, иначе, с иным пониманием, оценивал «лишних» Бельтовых и Печориных:

«Пресыщение, обломовщина, небрежение данных дарований и человеческого назначения и печальные последствия: угасшие силы и подавленная энергия. Да, сто раз да: но что же делать с этим? Сказать: совершишася и затем умереть. <...> Вы справедливо ссылаетесь на Бельтовых, Печориных и т.п. У них горизонт был широк, натура богата, а пищи не было, и они затерялись. У меня пища явилась поздно, и я изнемог еще прежде, пережевать — нет зубов. Впрочем, я обвиняю и себя: я принадлежу к числу тех натур, которые никогда и ни с чем не примирятся: разве идеал, то есть олицетворение его, возможно? Да если б и возможно было — то не дай Бог! Теперь стремление сменяется стремлением, и человек идет дальше и, следовательно, живет; а можете ли вы представить себе человека вполне удовлетворенного, остановившегося? Нет, это не в нашей натуре, это не цель природы и жизни? Следовательно, мой удел — или живое, страстное чувство, или мертвый покой, хандра».

В этом (неоднократно цитированном) письме-исповеди, размышляя о собственных «идеалах» и о собственном «угасании» и «хандре», Гончаров не упрощает ни личностного масштаба, ни трагизма судьбы «лишних людей». Напротив, его собственная «хандра» и «обломовщина» (что очень важно!) неожиданно оказываются близки их «скучающей лени». Но и в этом письме мы не находим каких бы то ни было развернутых позитивных оценок.

Так или иначе, Гончаров ни разу не высказал суждений — ни в статьях, ни в письмах, исключая процитированные выше тексты, — о главных героях романов своих великих предшественников.

Тенденциозная гончаровская оценка «лишних людей» в статье «Мильон терзаний», ее эстетико-идеологические мотивировки, насколько нам известно, не были предметом специального научного анализа. В научной литературе о Гончарове отмечались прежде всего достоинства его эстетической критики, его личное, горячее сочувствие главному персонажу «Горя от ума» и глубокий анализ душевной драмы Чацкого.

Единственную попытку как-то реабилитировать, оправдать и защитить Онегина и Печорина от несправедливых обвинений Гончарова предпринял театровед Л. Кертман в талантливой статье, на которую мы не раз уже сослались выше (впрочем, едва ли подобная реабилитация вообще необходима). Его «защита» строится следующим образом. Онегин и Печорин - отнюдь не антиподы Чацкого, подлинная ему противоположность — Молчалин. «Глупым» в любви оказывается и Онегин по возвращении в Петербург, и Печорин в отношениях с Верой и т.д. Трагический конфликт с миром пушкинского и лермонтовского героев, безусловно, не сводится к «озлобленности» и «недовольству» и к тому, что они «бродили как тени с «тоскующей ленью».

Тем не менее, все то, что Гончаров вложил в свою оценку «лишних людей», имело для него, очевидно, принципиальное значение. Возможно, он полемизировал и с критикой, не понявшей правильно его художественной задачи в «Обломове» и объединившей его героя с Онегиными и Печориными. Возможно, в статье присутствовала и скрытая негативная реакция Гончарова на тургеневские повести и романы о «лишних людях».

Однако для воссоздания целостной картины отношения Гончарова к «лишним» литературным героям и объяснения центральной в его статье антитезы (Чацкий — Онегин и Печорин) нет достаточного материала, есть лишь косвенные свидетельства, которые мы и попытаемся привести.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Концепция свободы в песнях тюремно-лагерной тематики B.C. Высоцкого
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Ф.М. Достоевский и утопический социализм
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
Образ апокалиптической катастрофы
Вернуться к списку публикаций