2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


* * *

Внимание Гончарова к эмоциональному аспекту характера Чацкого отражает эмоциональность подхода самого Гончарова. Именно эта эмоциональность автора становится причиной того, что Гончаров не до конца объективен в трактовке образа Чацкого.

В статье «Мильон терзаний» анализ Гончарова приводит к углублению в психологию героя, «в подробности отношений между Чацким и другими действующими лицами. Развертывается тонкое психологическое исследование сменяющих одна другую ситуаций, в которых воплощена динамика этих отношений». Представление о Чацком как «живом» персонаже, честном и искреннем, который знаком с настоящим движением чувств, который не превратится в «каменную статую», и ум которого не «костенеет», связано у Гончарова с размышлением о Чацком как победителе.

В полном смысле слова назвать Чацкого победителем все же нельзя. Представляется, что в данном случае нрав В.М. Маркович, полагающий, что главным тезисом Гончарова на самом деле являлась «убедительная мысль о громадном человеческом обаянии героя, о человеческом богатстве его личности, о живости его «осердеченного» ума».

Для того, чтобы глубже понять утверждение Гончарова о том, что Чацкий предстает и как победитель, и как жертва, представляется возможным привлечь материал еще одной работы Гончарова — «Опять «Гамлет» на русской сцене», в которой автор обращается к образу Гамлета.

Образы Гамлета и Чацкого обнаруживают много общего. В противостоянии двух миров оба оказываются «воинами»-одиночками, оба несчастливы в любви, оба объявлены сумасшедшими.

По замечанию Гончарова, «типичные черты или капитальные свойства Гамлета - это его доброта, честность, благородство и строгая логика». «В нормальном положении Гамлет ничем не отличается от других. Он не лев, не герой, не грозен, он строго честен, благороден, добр — словом, джентльмен...».

Вчитаемся еще раз в гончаровскую характеристику Гамлета: «Тонкие натуры, наделенные гибельным избытком сердца, неумолимою логикою и чуткими нервами, более или менее носят в себе частицы гамлетовской страстной, нежной, глубокой и раздражительной натуры».

Как видим, и в характере Гамлета Гончаров объединяет «капитальные свойства» — доброту («сердце») и «неумолимую (строгую) логику» («ум»). Хотя весь его анализ «глупого» поведения влюбленного Чацкого как будто бы должен отрицать присутствие в его «натуре» «неумолимой логики» или «строгой логики».

* * *

Если выше речь шла о сердечной «глупости» Чацкого, сближающей его с Обломовым, то у «идеального» гончаровского персонажа обнаруживается и ряд черт, которые сближают его со Штольцем.

Как пишет Гончаров, «И Онегин, и Печорин оказались неспособны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них все истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе и «недовольство» и бродили как тени с «тоскующей ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. <...> Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме».

Трудно однозначно согласиться с Гончаровым и признать Чацкого деятельной натурой, деятельность которого плодотворна и имеет важный практический смысл. В качестве довода Гончаров вспоминает путешествие Чацкого, с возвращения из которого начинается пьеса: «Он, конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся - не трудно догадаться почему: Служить бы рад, — прислуживаться тошно!».

Предыстория Чацкого в какой-то степени напоминает нам предысторию Штольца: непосредственно в тексте мы практически ничего не находим о том, чем занимаются герои, по каким делам они бывают за границей. Об этом пишет Н.И. Пруцков: «Конкретно, художественно Штольц не показан в этой своей деятельности. Она, так сказать, осталась за рамками романа и не влияет на судьбы действующих лиц, на ход развития сюжета. Автор лишь информирует читателя о том, что делал, где был, чего уже достиг Штольц».

То, как интерпретирует Гончаров цель путешествия Чацкого, не выглядит очень убедительным. Едва ли в самом тексте комедии «Горе от ума» можно найти соответствующее свидетельство в пользу его точки зрения.

В ряде гончаровских характеристик Чацкого — почти дословно — повторяются определения, отнесенные в романе «Обломов» к Штольцу.

Чацкий, который, как отмечалось выше, по Гончарову, «очень положителен», кроме того, «знает, за что он воюет и что должна принести ему эта жизнь. Он не теряет земли из-под ног и не верит в призрак, пока он не облекся в плоть и кровь, не осмыслился разумом, правдой, словом, не очеловечился.

Перед увлечением неизвестным идеалом, перед обольщением мечты, он трезво остановится, как остановился перед бессмысленным отрицанием «законов, совести и веры» в болтовне Репетилова, и скажет свое: «Послушай, ври, да знай же меру!».

Сравним сказанное о Штольце во второй части романа: «Простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь — вот что было его постоянною задачею, и, добираясь постепенно до ее решения, он понимал всю трудность ее и был внутренно горд и счастлив всякий раз, когда ему случалось заметить кривизну на своем пути и сделать прямой шаг. <...> Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе. То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до которого еще не дошла очередь опыта.

У него не было и того дилетантизма, который любит порыскать в области чудесного или подонкихотствовать в поле догадок и открытий за тысячу лет вперед. Он упрямо останавливался у порога тайны, не обнаруживая ни веры ребенка, ни сомнения фата, а ожидал появления закона, а с ним и ключа к ней».

Позиция Гончарова дает возможность утверждать, что для писателя в образе Чацкого сочетаются противоречивые черты, которые могли бы быть присущи различным характерам.

Имея в виду конфликт «сердца» и «ума» у Чацкого, сходное противопоставление Петра и Александра Адуевых, Штольца и Обломова, связанные с вероятным противоречием в душе самого Гончарова, нарисованный Гончаровым образ Чацкого предстает своего рода «синтезом», объединением противоречий. Характер каждого из героев «Обломова» выражает своеобразную крайность, которые совокупно присутствуют в едином характере Чацкого. При этом, «синтетический» характер этой пары персонажей не дает возможности однозначно ответить на вопрос, кто из них побежденный и кто победитель.

Такая двойственность, содержащая в себе также неразрешенное противостояние, отражает противоречивые размышления самого Гончарова об идеале человека. И Чацкий, несомненно, идеальный герой для Гончарова. Если ситуация со Штольцем и Обломовым в данном контексте более-менее понятна, то в образе Чацкого в трактовке его Гончаровым противоречивые крайности в некоторой степени разряжаются, воплощая «норму». Не случайно Чацкий назван Гончаровым «нормальным героем» (так же, заметим это, как и «обыкновенный» Гамлет). В нем в равной мере присутствуют противоречивые и трудно совместимые (как, вероятно, их ощущал писатель в себе и в других) свойства «натуры» — сердечная «глупость», непосредственность, искренность, способность увлекаться и —«строгая логика», разумность, «положительность», т.е. неспособность увлекаться «оптическим обманом» мечты. У Чацкого, по замечанию Гончарова, «нет отвлеченностей».

Между тем, противоречивые свойства «натуры», обозначенные Гончаровым как основные структурные элементы характеров Чацкого (и Гамлета), — действительно, полярны. Сердечная «глупость» предполагает зависимость от «оптического обмана» — чувства, мечты, фантазии, воображения, предполагает «отвлеченность», несовместимую со «строгой логикой». «Строгая логика» отрицает «обман» — т.е. непредсказуемость, стихию, хаос (неструктурированность) чувства и фантазии. Но в обоих случаях в размышлениях о «раздражительных натурах» Чацкого и Гамлета Гончарова прежде всего интересует «сердечный» мир героев, — «горячих», «страстных», наделенных «гибельным избытком сердца», он исследует жизнь «сердца», наличие же в характере персонажа «неумолимой логики» только постулируется, но никак не иллюстрируется. Это качество персонажей, не поддержанное аргументами, остается в обоих критических очерках не вполне убедительным.

Говоря о внутреннем мире Чацкого, конфликте или содружестве ума и сердца, о поиске цельной, нравственной и честной личности, мы имеем дело с проекцией, или объективацией, собственного внутреннего мира писателя. Концепция идентичности «художественного мира» и «жизненного мира» Гончарова нашла убедительное выражение в целом ряде работ, в том числе в исследованиях М. Эре, А. Фаустова, Г. Димент, на которые мы ориентируемся.

По верному, с нашей точки зрения, замечанию Г. Димент, в письме Гончарова к И.И. Льховскому мы находим высказывание, связанное с внутренней двойственностью характера самого автора, что представляет собой редкий пример переклички личного письма и текста художественного произведения («Обыкновенной истории»).

В 1853 году Гончаров в письме И.И. Льховскому пишет: «Вас пугает разврат или холод моего анализа: но Вы предполагаете его во мне иногда больше, нежели его есть; есть вещи, до того нежные, чистые и вместе искренние, что я умиляюсь перед ними, как пушкинский дьявол, увидавший у райского порога ангела».

Это вызывает ассоциацию с высказыванием самого Гончарова в письме к С.А. Никитенко в 1866 г.: «У меня был один артистический идеал: это - изображение честной, доброй, симпатичной натуры...». И одновременно — ассоциацию с «пушкинским дьяволом», упоминаемым в «Обыкновенной истории» в весьма существенном контексте: Александр Адуев говорит о своем дяде: «Я иногда вижу в нем будто пушкинского демона...». И далее: «Жизнь, жизнь, как ты прекрасна! — восклицал он. — А дядя? Зачем смущает он мир души моей? Не демон ли это, посланный мне судьбою? Зачем отравляет он желчью всё мое благо?...».

Г. Димент, опираясь в своих рассуждениях на следующий тезис — «Когда происходит расщепление личности, мечта о целостности оказывается не более, чем мечтой, и всякая попытка восстановить гармонию, подавив свое второе я путем его забвения, приводит к саморазрушению», — утверждает, что Гончаров, по всей вероятности, также считал, что уничтожение нежелательного аспекта самого себя не обязательно должно приводить к желаемой гармонии и целостности. О «расщеплении» у Гончарова собственного «я» на две «половины» как о явлении индивидуально-психологическом и сознательном творческом приеме, реализованном в художественных и эпистолярных текстах, убедительно писал и М. Эре.

Гончаров не становится однозначно на сторону «строго логичных», рациональных, рассудочных людей, проявляя свою склонность и симпатию к героям эмоционального склада. Рисуя отношения, взаимные изменения Петра и Александра Адуевых, Гончаров признает, что примирения между противоположными сторонами не будет. Однако эти размышления, несомненно, приводят самого автора к серьезному внутреннему конфликту.

В связи с этим можно вспомнить замечание Добролюбова, согласно которому Гончаров «не дает, и, по-видимому, не хочет дать, никаких выводов», повторившее известное высказывание В.Г. Белинского, который в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» писал: «Г-н Гончаров рисует свои фигуры, характеры, сцены прежде всего для того, чтобы удовлетворить своей потребности и насладиться своею способностью рисовать; говорить и судить и извлекать из них нравственные следствия ему надо предоставить своим читателям».

Рассмотренный в исторической динамике, образ Чацкого в трактовке Гончарова представляет собой определенную проблему. Так, Гончаров пишет: «Живучесть роли Чацкого состоит не в новизне неизвестных идей, блестящих гипотез, горячих и дерзких утопий или даже истин en herbe: у него нет отвлеченностей. Провозвестники новой зари, или фанатики, или просто вестовщики - все эти передовые курьеры неизвестного будущего являются и - по естественному ходу общественного развитая — должны являться, но их роли и физиономии до бесконечности разнообразны». «Литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей; едва намекающих на будущее и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия.

В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова - и если не слова, то смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда».

В этой типологизирующей характеристике «провозвестников», или «вестовщиков», «неизвестного будущего» очень много «отвлеченностей» и очевиден приоритет эмоционально-психологического аспекта над идейно-политическим, обнаруживающий, как и во всех приведенных выше примерах, внеисторичность Гончарова, его осторожность и известный скептицизм в отношении «новых идей» и «передовых личностей».

Когда мы обращаемся к образу гончаровского Чацкого как своего рода «идеальной» модели, синтезировавшей черты Обломова и Штольца, вполне закономерно задаться вопросом, насколько Гончаров действительно объективен в своей трактовке грибоедовского персонажа. Не является ли его толкование своеобразным отражением одной из функций организации системы персонажей в его собственных произведениях?



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Отвечающая природа образа: Наташа Ростова
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Вернуться к списку публикаций