2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


* * *

Чацкий — «странный» герой, но пока еще не «лишний». «Странность» - вообще обязательна для высокого героя («Я странен, а не странен кто ж? / Тот, кто на всех глупцов похож»).

Исследование комедии Гончаров начинает с признания «странности» Чацкого. «Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного — Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго». «Главная роль, конечно, — роль Чацкого, без которой не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов».

В центре внимания Гончарова — не социальная и идейная, но любовная драма главного героя, его «горячий поединок» с Софьей, который и составляет, по Гончарову, «драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связывающая все части и лица комедии, что и отразилось в названии статьи».

Гончаров полагает, что Чацкий всегда останется дилетантом в любви. В отличие от «умных» светских «кавалеров» Онегина и Печорина, Чацкий ведет себя в делах любви неумно. Здесь смыкаются точки зрения Гончарова и Пушкина: Гончаров признает «глупость» Чацкого, весь свой «критический этюд» выстраивая, однако, как оправдание и защиту этой глубоко понятной и легко объяснимой «глупости».

Чацкий влюблен и оттого теряет рассудок, причина «глупости» Чацкого объясняется его чувствами, «сердцем», его честной душой. Таким образом, рассуждение об уме Чацкого связано с проблемой его «сердца». Именно на это обратил внимание Гончаров, утверждавший, что Чацкий «терзается», страдает не столько от своего ума, сколько от чувства. «Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашел прелести встреч, живого участия, то брызнул сам на заглохшую почву живой водой — увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких, — терзаний от всего: от «ума», а еще более от «оскорбленного чувства».

«Конфликт Чацкого с обществом на глазах рождается из вполне интимной ситуации — более всего из недоумения и раздражения, вызванных странным для героя поведением Софьи...».

По словам Гончарова, у Чацкого «есть и сердце, и притом он безукоризненно честен». Гончаров был склонен защищать эти качества Чацкого. В уже цитированном выше письме к С.А. Никитенко (1866), содержащем определение «артистического идеала» писателя, говорится об «изображении честной и доброй, симпатичной натуры», «всю жизнь борющегося, ищущего правды, встречающего ложь на каждом шагу», «охлаждающегося и впадающего в апатию и бессилие...». Этот гончаровский «артистический идеал» как будто «списан» с его же Чацкого в «Мильоне терзаний».

Образы Онегина и Печорина, которые, по мысли Гончарова, «были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», противостоят образу Чацкого, который отличается «искренностью и простотой, и не умеет, и не хочет рисоваться». «Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену» — вот ключевое и принципиальное для Гончарова положение. «Ни Онегин, ни Печорин не поступили бы так неумно вообще, в деле любви и сватовства особенно. Но зато они уже побледнели и обратились для нас в каменные статуи, а Чацкий остается и останется всегда в живых за эту свою «глупость».

Глубоким сочувствием к душевному состоянию Чацкого проникнуто гончаровское изложение сцены его объяснения с Софьей в 3-ем акте.

«В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью «вынудить признанье» у Софьи — не дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с вопросом: — «Кого она любит?». Затем, пишет Гончаров, Чацкий «слабеет перед ее равнодушием» и, вынужденный притвориться, идет на уступку, «которой он хочет выпросить то, чего нельзя выпросить — любви, когда ее нет. В его речи уже слышится молящий тон, нежные упреки, жалобы». Процитировав монолог Чацкого, Гончаров заключат: «...оставалось только упасть на колени и зарыдать. Остатки ума спасают его от бесполезного унижения.

Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого, нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие черты умных натур». Вот, кстати, и еще одно противоречие у Гончарова: «сцены Онегина с Татьяной», оказывается, не уступают грибоедовским.

Именно «глупость» Чацкого — непоследовательность, доверчивость, «детскость» своего рода, и делает его столь сердечно близким и дорогим Гончарову. «Глупость», как справедливо замечает Л. Кертман, следует понимать как «отсутствие позорного благоразумия».

Мотив «глупости» влюбленного героя, несомненно ориентированный на грибоедовскую комедию и сознательно выстраиваемый Гончаровым на цитатах и реминисценциях из нее, проходит через все творчество писателя. Это постоянный литературный фон в его прозе. Само поведение гончаровских героев-«мечтателей» оказывается «цитатным» по отношению к комедии Грибоедова. Текст неопубликованной при жизни Гончарова повести «Счастливая ошибка» (1839) предваряется эпиграфом из Грибоедова: «Шел в комнату — попал в другую». Герой повести Егор Адуев, предшественник Александра Адуева из «Обыкновенной истории», как и Чацкий, «глупо» влюблен: «У него было нечто вроде «горя от ума». Не веря в то, что любим, Егор повторяет: «...пущусь странствовать по свету <...> путешествие всего спасительнее для сумасшедших этого рода». По-своему «цитатной» по отношению к комедии Грибоедова является и линия отношений Александра Адуева (у него свой «мильон терзаний» —«миллион мучительных вопросов») и Надиньки Любецкой в «Обыкновенной истории».

Стоит отметить, что противостояние Чацкого фамусовской Москве, которая представлена жестким и лицемерным миром, напоминает разочарование Адуева в «Обыкновенной истории». Приехав в Петербург, герой чувствует себя неуютно в холодном, недружелюбном и механическом мире столицы. Вполне возможно, что, рисуя образ «чужого» в Петербурге Адуева, Гончаров «воспользовался опытом» комедии Грибоедова.

* * *

Бесконечную, почти личную привязанность Гончарова к образу Чацкого так объясняет В.М. Маркович: «Благодаря тому, что образ рассматривается в нравственно-психологическом, а не только в идеологическом ракурсе (именно к этому приходит скрупулезный анализ действия), прогрессивная роль Чацкого осознается как универсальная». По словам Марковича, шаг за шагом вырисовывается не только «развитие конфликта между Чацким и его окружением», но «вместе с тем и внутренняя динамика психологической драмы героя. Таким образом, раскрывается взаимосвязь двух линий сценического развития пьесы (любовной и общественной)».

Заслуживает особого внимания, как интерпретируется Гончаровым общественный аспект комедии и в целом — позиция Чацкого как борца и «воина».

Гончаров пишет о Чацком: «Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, передовой воин, застрельщик и — всегда жертва».

Вполне обоснованным выглядит понимание образа Чацкого именно как жертвы — обстоятельств, эпохи, среды. Сам Гончаров говорит: «Чацкого роль — страдательная: оно иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие — и в этом их главное страдание, т.е. в безнадежности успеха».

Как писал Н.К. Пиксанов, «в гончаровской характеристике Чацкий снижен в своей идейности», что характеризует всегда умеренную и осторожную социально-политическую позицию писателя. У Гончарова Чацкий дан и вне политического и вне идейного контекста. Его цель — выявить внеисторическое в комедии и ее персонажах, вечное в «натуре» главного героя.

Характерно, что на том же принципе строится у Гончарова и мемуарный очерк о Белинском: социально-политический аспект (внешнее, преходящее, исторически детерминированное) мало волнует автора, в центре его внимания - неизменные свойства «натуры», решающий акцент «сделан на тех духовно-психических («вневременных») свойствах критика, которые, по мнению Гончарова, издавна и всегда отличали художественные натуры».

Как справедливо заметил Л. Кертман, в «Мильоне терзаний» Гончаров «невольно подводит Чацкого под свой идеал общественного деятеля». По неожиданно-парадоксальному утверждению писателя, Чацкий «очень положителен в своих положениях и заявляет их в готовой программе, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо».

Гончаров неожиданно лишает Чацкого его столь дорогой ему «глупости» и «юношеской запальчивости», наделяя его и «положительностью» и — совсем неожиданно — терпимостью к тому, что «уцелело», что, «осталось доживать свой срок». Однако остается непонятным, к чему же именно из того, что «осталось доживать» в фамусовской Москве, «терпим» Чацкий — тот Чацкий, который безжалостно «казнит» «прошедшего житья подлейшие черты».

И одновременно Гончаров сопоставляет Чацкого с реальными общественными деятелями, своими современниками — Белинским, Герценом... Именно в этих новых Чацких он видит «застрельщиков», «воинов», «передовых курьеров неизвестного будущего». И в этих сопоставлениях Гончаров не вполне историчен и явно предпочитает эмоционально-психологический аспект идейному. Кроме того, и здесь на первый план выступает его собственная, скептическая и умеренная, политическая позиция. Так, писатель сознательно отстраняется от «политических заблуждений» Герцена.

«Много можно бы привести Чацких — являвшихся на очередной смене эпох и поколений — в борьбе за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок. <...> Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с старым веком, например, Белинского. Многие из нас знали его лично, а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям — и в них звучат те же мотивы и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И также он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь — уже не грезы больше.

Оставя политические заблуждения Герцена, где он вышел из роли нормального героя, из роли Чацкого, этого с головы до ног русского человека, - вспомним его стрелы, бросаемые в разные темные, отдаленные углы России, где они находили виноватого. В его сарказмах слышится эхо грибоедовского смеха и бесконечное развитие острот Чацкого».

* * *

В связи с рассматриваемой нами темой особое значение имеет следующее замечание Гончарова об образе Софьи: «Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на нее глаз, - возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба...».

Хотя сам Гончаров считает, что в чувстве Софьи «есть много искренности, сильно напоминающей Татьяну Пушкина», в этом рассуждении Гончарова о Софье мы видим образ Ольги из «Обломова». Она действительно стремится вытащить его из «пропасти», а не просто покровительствует ему после того, как Штольц лично попросил ее присмотреть за ним в его отсутствие. Неудача любви Софьи — собственно говоря, и к Чацкому, и к Молчалину — также напоминает нам коллизию Ольги и Обломова.

Выбор Ольги, после ее «ошибки» с Обломовым, оказывается правильным: ее отношения со Штольцем практически исполняют все ее желания и раскрывают все ее способности. Разумеется, можно бросить упрек Ольге в том, что она выбрала сильного Штольца, а не слабого «аутсайдера» Обломова. Но почти во всем, что касается природы, характера Софьи (в ее интерпретации Гончаровым) и Ольги, они весьма похожи друг на друга.

Вот что пишет Гончаров о Софье в «Мильоне терзаний»: «...в собственной, личной ее физиономии прячется что-то свое, горячее, нежное, даже мечтательное... в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости...».

Судя по всему, с точки зрения Гончарова поведение Софьи не является безнравственным, что, например, противоречит мнению Пушкина: «Софья начертана не ясно: не то..., не то московская кузина». В связи с этим, Л. Кертман считает, что целью Гончарова было показать «свой нравственный идеал в чистых и цельных женских образах», и потому, «Гончаров в чем-то идеализирует грибоедовскую Софью».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Вернуться к списку публикаций