2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


«Свое» в «чужом» тексте: «типы» и «идеалы» в статьях Гончарова «Мильон терзаний» и «Опять «Гамлет» на русской сцене».

«Тонкие натуры, — писал Гончаров о Гамлете, — наделенные гибельным избытком сердца, неумолимою логикою и чуткими нервами, более или менее носят в себе частицы гамлетовской страстной, нежной, глубокой и раздражительной натуры» (8, 57). Как отмечает Е.А. Краснощекова, «в этих строках сформулированы коренные признаки гончаровской модели идеальной человеческой личности (натуры), показать каковую в искусстве он стремился на протяжении всей своей деятельности, включая и критическую. Из этой модели исходил он, рисуя Чацкого, Гамлета, наконец, Белинского, который в своей психической конструкции столь неожиданно сближается с этими литературными героями» (имеется в виду мемуарный очерк Гончарова «Заметки о личности Белинского»).

Не потому ли Гончаров так настойчиво отрицает то, что Гамлет и Чацкий - «типы», что в его интерпретации они гораздо больше, представляя собой то, что в известном письме к И.И. Льховскому он определил как «идеал» и чему, так же, как гончаровской категории «тип», очень трудно найти точные определения? Гончаров писал своему корреспонденту 2 августа 1857 г.: «Меня иногда пугает, что у меня нет ни одного типа, а всё идеалы: годится ли это? Между тем для выражения моей идеи мне типов не нужно, они бы вели меня в сторону от цели. Или, наконец, надобен огромный, гоголевский талант, чтоб овладеть и тем и другим».

Бросается в глаза тот факт, что в «Мильоне терзаний» Чацкий, в целом, является предметом искренних и безоговорчных симпатий Гончарова.

Поиск Гончаровым идеальной человеческой личности всегда подразумевал гармонию «аналитического» и «артистического», «ума» и «сердца». И в критическом этюде «Мильон терзаний» важной темой становится противопоставление «ума» и «сердца».

С первых страниц статьи Гончаров вступает в открытую полемику с Пушкиным, с его известным высказыванием, ставящим под сомнение ум Чацкого. Пушкин в письме 1825 года к А.А. Бестужеву писал: «В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Всё, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он всё это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными».

Гончаров, возражая Пушкину, дважды ссылается на него: «Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе в уме». И далее: «Но Чацкий, не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом — это человек, не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен и весел, и остер». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме».

«Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти франты, не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается и, между прочим, искренностью и простотой, и не умеет, и не хочет рисоваться. Он не франт, не лев. Здесь изменяет ему не только ум, но и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!». Для Гончарова «Чацкий как личность несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина».

Весь «критический этюд» выстраивается на этом неожиданном и парадоксальном противопоставлении любимого героя Гончарова намеренно, тенденциозно и несправедливо «сниженным» персонажам не менее любимых и почитаемых Гончаровым Пушкина и Лермонтова. Статус Чацкого по сравнению с «лишними людьми» Онегиным и Печориным таким образом намеренно «повышается».

Отношение к пушкинскому наследию в «Мильоне терзаний» противоречиво. Гончаров признает, что «у Пушкина гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, — взял себе в эпохе все». Однако, как пишет Гончаров, «несмотря на гений Пушкина передовые его герои, как герои его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству — сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах».

Гений Пушкина, как известно, Гончаров ценил превыше всего, авторитет его — с ранней юности до старости был для него непререкаем,

Пушкин, по признаниям писателя, был его «кумиром», «отцом». Никогда Гончаров не высказывался критически и о Лермонтове. Об отношении его к «школе» Пушкина и Лермонтова не раз писали, мы не будем останавливаться на этом подробно, процитируем лишь самые известные гончаровские признания в его поздних критических статьях.

В «критических заметках» «Лучше поздно, чем никогда» писатель свидетельствовал: «Школа пушкино-гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал. Даже Лермонтов, фигура колоссальная, весь, как старший сын в отца, вылился в Пушкина. <...> Пушкин — отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов — отец науки в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках, как в Аристотеле крылись семена, зародыши и намеки почти на все последовавшие ветви знания и науки. И у Пушкина, и у Лермонтова веет один родственный дух, слышится один общий строй лиры, иногда являются будто одни образы, — у Лермонтова, может быть, более мощные и глубокие, но зато менее совершенные и блестящие по форме, чем у Пушкина».

Почему же, признавая вечное, вневременное значение поэзии Пушкина, Гончаров отказывает в том же его герою, осужденному по его воле «каменеть, в неподвижности, как статуи на могилах»?

На наш взгляд, в статье «Мильон терзаний» Гончаров воспроизвел ту позицию по отношению к «лишним людям», которую он воспринял из статьи Н.А. Добролюбова «Что такое обломовщина?». Добролюбовское влияние отчетливо прослеживается в статье Гончарова (хотя сам критик, как известно, Чацкого не упоминал).

В статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров высоко оценивал работу Н.А. Добролюбова «Что такое обломовщина?» и, на первый взгляд, остался вполне удовлетворен точкой зрения ее автора: «Я не остановлюсь долго над «Обломовым». В свое время его разобрали, и значение его было оценено критикой, особенно в лице Добролюбова, и публикою весьма сочувственно».

Однако, несмотря на то, что Гончаров положительно отзывается о названной статье Добролюбова, посвященной обломовщине и типу «лишнего человека», представляется поспешным утверждать, что писатель вполне согласился с мнением, что Обломов — главный герой романа — является одним из «лишних людей». В статье Гончарова «Мильон терзаний» обнаруживается иное понимание типа «лишнего человека». Мы исходим из предположения, что сам Гончаров не был вполне расположен к тому, чтобы его Обломов оставался попросту одним из «лишних людей», подобно Онегину, Печорину, Рудину и т.п. Автор «Обломова» подразумевал в главном герое своего произведения более многогранный и сложный смысл, не допускающий прямой интерпретации Обломова только как «лишнего человека».

В «Мильоне терзаний» по целому ряду позиций Гончаров следует Добролюбову. Например, Гончаров пишет: «Онегин привез на гривенник нового и, вмешавшись «умно», а не как Чацкий «глупо», в любовь Ленского и Ольги и убив Ленского, увез с собой не «мильон», а на «гривенник» же и терзаний!».

Ср. у Добролюбова: «А дружба? Что они все делают со своими друзьями? Онегин убил Ленского; Печорин только всё пикируется с Вернером... Что же они? Соединились ли друг с другом для одного общего дела, образовали ли тесный союз для обороны от враждебных обстоятельств? Ничего не было... Всё рассыпалось прахом, всё кончилось той же обломовщиной...».

Близки добролюбовским и широкие и свободные, интегрирующие отдельные элементы в родовые черты, обобщения, которые делает Гончаров, рассуждая об общественной деятельности многообразных Чацких — больших и малых, и даже совсем «миниатюрных» (как это ни удивительно): «Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой - Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, — все длится борьба свежего с отжившим, больного с здоровым, и все бьются в поединках, как Горации и Куриации, — миниатюрные Фамусовы и Чацкие».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»
Вернуться к списку публикаций