2012-08-09 16:34:13
ГлавнаяЛитература — Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»



Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»


По мнению Е.А. Краснощековой, в «Обыкновенной истории» с ее героями-антиподами в основу был положен не принцип выявления в контрасте противоположных натур, а динамическое противопоставление разных этапов человеческой эволюции: растущего человека - выросшему и последнего - деградирующему. Что же касается младшего Адуева, его «натура», в конце концов, изменилась, а «наиболее существенные проявления персонажа должны открываться читателю как неожиданные».

Это изменение могло бы еще более укрепиться, если бы только не изменился дядя Петр. Он колеблется, начинает осознавать ценность Лизаветы Александровны. Либо Адуев, либо Петр — если бы один из них не «следовал» другому и не стал похожим на другого, то можно было бы сказать, что Гончарову удалось воплотить и «человеческую натуру», и «общественное развитие». Позиция Александра и позиция Петра лишь взаимно поменялись, противоположная идея, мысль и структура персонажей почти не меняются, не развиваются. Младший Адуев не стал «другим», он только повторил дядю. По этому поводу Ю. В. Манн отмечает: «Повторяются циклы человеческой жизни, повторяются вечные прения «сторон», и грустная «обыкновенная история» идет своим чередом...».

Несовместимость «человеческой натуры» и «общественного развития» - в тех «конфликтных» отношениях, какими они виделись Гончарову, — разъяснялась на примере Обломова, Адуевых. В каком-то смысле Гончаров стремился к несбыточному делу с самого начала. В связи с этим заслуживает внимания трактовка Н.И. Пруцкова, хотя в его трактовке имеется в виду роман «Обрыв»: «Реализм писателя ослабляется к концу романа обнаженной идейной тенденцией, властно диктующей судьбы героев. И так как эта субъективная тенденция была ограниченной, вступала в противоречие с поступательным ходом развития жизни то вполне естественно, что она в какой-то мере мешала художественному чутью романиста и отрицательно влияла на всю поэтическую систему нового романа».

Правда, что «человеческой натуре» и «общественному развитию» трудно совместиться, и желаемое Гончаровым не всегда осуществлялось. Поэтому главный герой Гончарова строго придерживается своего «света и красок». Гончаров думал, что «все переливы света и красок» разовьются с «ходом времени». В результате этого, безусловно, мука Гончарова, страдание Гончарова удвоились, как пишет об этом О.Г. Постнов: «Объективный скептицизм финала «Обыкновенной истории», ни в коей мере не устраивавший Гончарова-мыслителя, сменился откровенным трагизмом «Обломова», главные «положительные» герои которого зашли в тупик, причем сам автор, как ни старался, был бессилен помочь им».

* * *

Специфике гончаровской типизации, тяготеющей к созданию «сверхтипов», в той или иной степени уделяли внимание все исследователи его творчества (в последние годы — В. И. Мельник, В.А. Недзвецкий, М.В. Отрадин, О.Г. Постнов, Е.А. Краснощекова, В.Н. Криволапов). Мы считаем необходимым обратиться в диссертации к проблеме, в достаточной степени изученной, поскольку анализ гончаровской концепции «типа» — один из путей к пониманию его общих эстетико-философских принципов, его «образов», «идей», «типов» и «идеалов». Принципиальное для писателя различие «типа» (как исторически и социально детерминированного обобщения) и «идеала» (как вневременного, универсального обобщения), восходит, по наблюдению М.В. Отрадина, к эстетике С.П. Шевырева (университетского преподавателя Гончарова) и Вал. Майкова (литературного критика, близкого друга писателя).

Гончаров — в романном и нероманном творчестве — прежде всего писатель - типолог (определение В.А. Недзвецкого). Не случайно и в его критических статьях-комментариях к собственным текстам такое значительное внимание уделяется самому принципу «типизации». Это инструмент и творческое средство и вместе с тем — универсальный структурный принцип, поддерживающий не только «постройку» «образа», но и упорядоченность и устойчивость художественного мира в целом.

«Типическое» в персонаже определяется воплощением в нем какой-то одной черты, одного повторяющегося человеческого свойства. «Типическое при этом связывается с представлением о предметах стандартных, лишенных индивидуальной многоплановости». «Тип предполагает превосходство автора над героем и полную ценностную непричастность его миру героя; отсюда автор бывает совершенно критичен. Самостоятельность героя в типе значительно понижена, все проблемные моменты вынесены из контекста героя в контекст автора, развиваются по поводу героя и в связи с ним, а не в нем, и единство им придает автор, а не герой, носитель жизненного познавательно-этического единства, которое в типе понижено до чрезвычайности». Типическое понимается и шире — как любое воплощение общего в индивидуальном. В.Г. Белинский считал, что «типизм есть один из основных законов творчества, и без него нет творчества».

«Термин «тип» в устах Гончарова - высшая похвала, — пишет Л. Кертман. — Тип в его трактовке может содержать хотя бы одну только типичную черту и все же быть типом, если эта черта - доминирующая, без которой весь замысел рухнет».

С этим утверждением исследователя трудно согласиться.

Гончаров ценил категорию «натура» выше, чем категорию «тип». Именно поэтому главных героев Пушкина и Лермонтова он рассматривает только как «типы», принадлежащие только своему времени и не способные пережить его, игнорируя присутствие в них «натуры» и очевидным образом сознательно принижая их: Онегин и Печорин, в его представлении, — только светские «франты» и «львы».

Рассматривая статью Гончарова «Опять «Гамлет» на русской сцене», Е.А. Краснощекова замечает, что «Гамлет (как и Чацкий) не тип, а натура (особая психическая конструкция), по словам Гончарова, приметы которой присутствуют во многих людях, обычно в скрытом состоянии». Исследовательница справедливо указывает на то, что в статье «Мильон терзаний» «...все приметы «натуры» в героях Пушкина и Лермонтова игнорировались, брались в расчет лишь признаки «типа», к тому же сугубо определенной эпохи. Ибо, по Гончарову, не любая эпоха может «выработать тип», а только определенная».

Интересно отметить в этой связи, что представление об «устоявшихся» и «неустоявшихся» формах, как их понимал Н.А. Добролюбов (в статье «Что такое обломовщина?», 1859), и его же очень широкая формула «типического» могли быть близки Гончарову. Критик писал об «обломовцах»: «...от появления первого из них, Онегина, до сих пор прошло уже тридцать лет. То, что было тогда в зародыше, что выражалось только в неясном полуслове, произнесенном шепотом, то приняло уже теперь определенную и твердую форму, высказалось открыто и громко...»; «...типы, созданные сильным талантом, долговечны: и ныне живут люди, представляющие как будто сколок с Онегина, Печорина, Рудина и пр., и не в том виде, как они могли бы развиться при других обстоятельствах, а именно в том, в каком они представлены Пушкиным, Лермонтовым, Тургеневым. Только в общественном сознании все они более и более превращаются в Обломова...».

Гончаров писал Достоевскому в 1874 г.: «Вы сами говорите, что «зарождается» такой «тип»; простите, если я позволю заметить здесь противоречие: если зарождается, то еще это не тип. Вам лучше меня известно, что тип слагается из долгих и многих повторений или наслоений явлений и лиц, где подобия тех и других учащаются в течение времени и, наконец, устанавливаются, застывают и делаются знакомыми наблюдателю». «Под типами я разумею, — пишет Гончаров Достоевскому в другом письме, - нечто очень коренное — долго и надолго устанавливающееся и образующее иногда ряд поколений».

И еще несколько раз в своих критических заметках и очерках Гончаров настойчиво ищет точное определение тому, что он понимает под «типом»: «...очертаний, признаков, по которым можно узнавать Гамлетов — нет. Оттого и говорим смело, что Гамлет — не тип. Все те психологические движения, какие играют в душе Гамлета, не могут наслаиваться, как обычные проявления характеров в обычной среде жизни в образовать вседневное, повторяющееся на глазах всякого явление или тип». «Что такое Гамлет? Это не тип, сказано выше, и он не может быть типом. Типы образуются и плодятся в обыденной среде текущих явлений жизни».

По формуле М.М. Бахтина, «тип далек от границ мира и выражает установку человека по отношению к уже конкретизованным и ограниченным эпохой и средой ценностям, к благам, то есть к смыслу, уже ставшему бытием (в поступке характера смысл еще впервые становится бытием)».

Утверждение Гончарова, что «типы» вырабатываются только в определенную эпоху, может вызвать полемику. С одной стороны, это мнение приводит к тому, что герои Пушкина и Лермонтова, например, — в той трактовке, которую дает им Гончаров, принадлежат определенной эпохе, а Чацкий — в его же трактовке — любой эпохе, т. е. это «сверхтип», явление всечеловеческое и вневременное. С другой стороны, означает ли это, что категория «натура» никак не связана с определенной эпохой, или — как, разделив «натуру» и «тип», оценить «натуру» в определенную эпоху, или что является таким отчетливым основанием для оценки и т.п. Почти все ответы Гончарова на эти вопросы остаются достаточно расплывчатыми.

В области творчества и психологии творчества, в мире сотворения «творческих типов», по словам Гончарова, многое остается загадочным, «не уловлено наблюдением», здесь действуют «магнетические токи, образующие морально-химическое соединение невещественных сил». Именно этот феномен независимости «творческого типа» от условий времени не поддается у Гончарова никакому объяснению. В статье «Лучше поздно, чем никогда» есть характерное высказывание писателя о «творческих типах» разных авторов: «К этому загадочному, пока еще не разъясненному, но любопытному явлению в области творчества можно отнести и духовное, наследственное сродство, какое замечается между творческими типами художников, начиная с гомеровских, эзоповских, потом сервантесовского героя, шекспировских, мольеровских, гетевских и прочих и прочих, до типов нашего Пушкина, Грибоедова и Гоголя включительно.

Этот мир творческих типов имеет как будто свою особую жизнь, свою историю, свою географию и этнографию, и когда-нибудь, вероятно, сделается предметом любопытных историко-философских критических исследований. Дон Кихот, Лир, Гамлет, леди Макбет, Фальстаф, Дон Жуан, Тартюф и другие уже породили, в созданиях позднейших талантов, целые родственные поколения подобий, раздробившихся на множество брызг и капель».

И далее Гончаров вновь обращается к проблеме типичности, связывая ее прежде всего со сферой фантазии, поэзии («сердца»), а не логики («ума»): «Кстати, о типичности. Новая реальная школа, сколько можно понять, кажется, отвергает и ее. Это уже значит — замахиваться не на одну так называемую «романтическую школу», а на Шекспира, Сервантеса, Мольера! Кому какое дело было бы, например, до полоумных Лира и Дон Кихота, если б это были портреты чудаков, а не типы, то есть зеркала, отражающие в себе бесчисленные подобия — в старом, новом и будущем человеческом обществе?

Нет, напрасно будет пророчить себе этот новый род реализма долгий век, если он откажется от пособия фантазии, юмора, типичности, живописи, вообще поэзии, и будет пробавляться одним умом, без участия сердца!».

Совершенно очевидно, что Гончаров обособляет индивидуально-природное и социально-типическое в человеке. Подобная философско-эстетическая концепция человека восходит к идеям эпохи Просвещения (просветительско-руссоистским), когда в человеке разделялись природное (естественное) и социальное, привнесенное извне (воспитание, образование, влияние среды и проч.). У Гончарова разведены, как отмечает В.А. Недзвецкий, «вечные» «духовно-нравственные потребности, стремления и коллизии человека» и «материальные, социальные, бытовые «условия жизни», изменчивые и преходящие». Столь же очевидно неразделение Гончаровым в его концепции человеческого «характера» индивидуально-конкретного (личностного) и общечеловеческого (родового).

Показательно, что Белинский, как и многие его современники, это подразделение проводил: «...ибо в том-то и состоит взаимное отношение общего к особному и особного к общему, что они в человеке не приклеиваются друг к другу внешним образом <... > но взаимно проникают друг друга».

Приведем и еще одно высказывание критика: «Идеализировать действительность значит совсем не украшать, но являть ее, как божественную идею, в собственных недрах своих носящую творческую силу своего осуществления из небытия в живое явление. Другими словами, «идеализировать действительность» значит в частном и конечном явлении выражать общее и бесконечное, не списывая с действительности какие-нибудь случайные явления, но создавая типические образы, обязанные своим типизмом общей идее, в них выражающейся».

«Натура», по Гончарову, категория для обозначения конкретно- личностного, индивидуального и одновременно — общечеловеческого. «Тип» — категория более низкого порядка, фиксирующая те или иные как психологические, так и социально-исторические закономерности. Однако Гончаров выделяет и категории «творческий тип» и «вечный тип», во всех случаях — и почти всегда безуспешно — стремясь сформулировать принцип соотношения исторически преходящего («дух времени») и вечного («вообще людская натура»). В статье «Мильон терзаний» он пишет:

«Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюф, конечно, — вечный тип, Фальстаф — вечный характер — но и тот и другой, и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и проч., исчезая сами в тумане старины, почти утратили живой образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи».

Гончаров отмечает, что «в нормальном положении Гамлет ничем не отличается от других. Он не лев, не герой, не грозен, он строго честен, благороден, добр - словом, джентльмен...». То есть для Гончарова главное — состояние героев не в «нормальном положении», но в каких-то особенных ситуациях, условиях, среде. Гончаров утверждает, что Гамлет — не «тип», потому что нельзя сделать узнаваемыми Гамлетов по каким-то очертаниям, признакам. Здесь остается не очень ясным, почему писателем не найдены такие очертания и признаки. Остается также не вполне понятно, где же критерий, благодаря которому Чацкий (герой статьи «Мильон терзаний») осужден быть не «типом», а «натурой», как и Гамлет. Разве в «типах» трудно найти особую психическую конструкцию?

Все это, так или иначе, приводит нас к следующим выводам (если позволить себе, конечно, развить логику Гончарова). Во-первых, Гамлет может стать «типом» либо в не «обыденной» среде, либо в определенную эпоху. Тогда это противоречит утверждению Гончарова, что «типы образуются и плодятся в обыденной среде текущих явлений жизни». Во-вторых, если «тип» может образоваться в «обыденной среде», как Гончаров сам говорит, то не вполне прояснено, где же основа, которую писатель так решительно отстаивает, утверждая, что Гамлет не «тип» и находя в Чацком «натуру», отличающую его от Онегина и Печорина.

Стандарт определенности «типа» тоже туманен. По логике Гончарова, допустим, Гамлет не тип, из-за того что его натура просто добра, честна и т.п. Тогда какой категорией — «тип» или «натура» — могли бы быть определены Рудин или князь Мышкин? Именно поэтому убедительно мнение О.Г. Постнова, что у Гончарова невнятен термин «тип». «Однако этим одним, общечеловеческим содержанием типы не исчерпываются. Оно только как бы составляет их философское зерно, их субстанцию, но, кроме того, существует и акциденция, т.е. конкретное проявление этих вечных образов - в данное время и в данной стране. К сожалению, Гончаров и то, и другое (и общее, и частное) называет одним словом тип, откуда происходит терминологическая путаница. <...> общее в типе понимается им как вечное и, стало быть, нестареющее, а частное, напротив, как относительное, теряющее со временем свою первоначальную живостъ и потому нуждающееся в подновлении, в новом воплощении».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Вернуться к списку публикаций