2012-08-09 16:22:13
ГлавнаяЛитература — Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»



Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»


Несложно проследить, кстати говоря, как лексически определяет Гончаров «тоску» Ольги в ее знаменитом диалоге со Штольцем. Ольга, признаваясь Штольцу и стыдясь своей тоски при полноте семейного счастья, говорит о «грусти», «хандре», «мечтательности», о «смятении души».

Штольц же трезво и мудро, но одновременно и с очевидной интонацией покровительственного всезнания (напоминающей Петра Ивановича Адуева), заключает: «Нет, твоя грусть, томление <...> скорее признак силы. Поиски живого раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть... временное недовольство жизнью... Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне...». И далее он говорит о «тумане сомнений», «тоске вопросов». Характерны в данном контексте слова «туман», «томление», «временное недовольство жизнью». Именно так, а не иначе, видится Гончарову этот «общий недуг человечества». Что же, с его точки зрения, реальнее и подлиннее «тумана» вопросов о тайне жизни? «Вот погоди, — говорит Штольц Ольге, — настанут горе и труд... а они настанут — тогда... не до этих вопросов...». Однако Ольге трудно представить реальные «горе и труд»: «...видела она цепь утрат, лишений, омываемых слезами, неизбежных жертв, жизнь поста и невольного отречения от рождающихся в праздности прихотей, вопли и стоны от новых, теперь неведомых им чувств; снились ей болезни, расстройство дел, потеря мужа...».

В данном случае, очевидна полемическая позиция писателя по отношению к культу романтического «томления», романтической тоски. В непризнании любых романтических «клише», как поведенческих, так и литературных, Гончаров на протяжении всего творческого пути оставался последовательным и верным себе. Любая «романтическая идентификация» героя, как и любая романтическая «мифология» в прозе Гончарова, разрушается авторской иронией, о чем неоднократно писали.

И как бы ни интерпретировалась «тоска» Ольга в конце романа (а подобных интерпретаций много), мы усматриваем в данном случае открытый полемический выпад автора против любого рода романтического «тумана», «отвлеченностей» и «рождающихся в праздности прихотей» (гончаровская «сниженная» лексика достаточно красноречива; о его понимании «отвлеченности» речь шла выше). Не достаточно художественно убедительными представляются и воображаемые Ольгой подлинные «горе и труд» — «вопли и стоны», «жизнь поста», «болезни», «расстройство дел» (особенно показательно в этом ряду, разумеется, «расстройство дел»...).

Человек «мятежный», мучительно рефлектирующий, далеко не отвечает гончаровскому «идеалу». Это характер «открытый», неустойчивый, ищущий, тревожный (о чем также шла речь выше в связи с гончаровской оценкой Онегина и Печорина), характер не «идиллический» и гармонично­мечтательный и не созидательный и конструктивно-деятельный, но двигающийся по гибельному, с точки зрения Гончарова, пути. Подобное «томление» Гончаров допускает в женщине в качестве неизбежной «задачи» или «испытания» для персонажа-мужчины, которые последний вынужден так или иначе преодолеть.

Нам представляется убедительной и трактовка диалога Штольца и Ольги, предложенная Н.В. Калининой в комментарии к «Обломову» в Полном Академическом собрании сочинений Гончарова. Здесь отмечено, что поучения Штольца Ольге сопоставимы с поучениями Ментора новобрачным Эмилю и Софии в «Эмиле, или О воспитании» Ж.-Ж. Руссо. Именно способность «сдерживать сердце» являлась для Руссо мерой человечности, а этическая позиция Гончарова и его программа разумного счастья всегда была близка просветительским идеям Руссо.

В письме С.А. Никитенко от 8/20 июня 1860 года Гончаров писал: «...Разве идеал, то есть олицетворение его возможно? Да если б и возможно было, то не дай Бог! Теперь стремление сменяется стремлением, и человек идет дальше и следовательно, живет; а можете ли вы представить себе человека, вполне удовлетворенного, остановившегося? Нет, это не в нашей натуре, это не цель природы и жизни».

Гончаров как будто бы, действительно, отказывается от мыслей об идеале. Он мотивирует это тем, что «идеал» должен быть одним из «типов», то есть он должен прежде воплотиться в действительности, получить широкое распространение, чтобы художник мог увидеть его и воплотить в своем произведении. «Рисовать <...> трудно и, по-моему, просто невозможно с жизни, еще не сложившейся, где формы ее не устоялись, лица не наслоились в типы <...> можно в общих чертах намекать на идею, на будущий характер новых людей, что я и сделал в Тушине. Но писать самый процесс брожения нельзя: в нем личности видоизменяются почти каждый день — и будут неуловимы для пера». Таким образом, не только Штольц в «Обломове», но и Тушин в «Обрыве», писавшемся уже в пореформенной России, является, по единодушному мнению критиков и по откровенному признанию самого автора, образом блеклым и несовершенным. «Я не докончил как художник этот образ», — говорит Гончаров о второй неудачной попытке создать положительный образ.

Безнадежный, пессимистический взгляд Гончарова виден и в письме к И.И. Льховскому в 1858 г.: «...между действительностью и идеалом лежит тоже бездна, через которую еще не найден мост, да едва и построится когда». Таким образом, Гончаров снова мотивирует отказ от претензий на создание идеала отсутствием такового в самой жизни. И в современной ему литературе воплощение идеала якобы заведомо обречено на неудачу: «Сам Гоголь пробовал, во 2-й части «Мертвых душ», написать положительный образ и потерпел неудачу. А другие и подавно: в последнее время ни у кого не вышло в этом роде ничего художественного. Притом это старый упрек, который делали тому же Гоголю: зачем в «Ревизоре» или «Мёртвых душах» не вывел он ни одного «хорошего человека?» На такие вопросы нечего сказать!».

Приведенное высказывание Гончарова свидетельствует о том, что он не был уверен в успехе произведения с центральным положительным образом и опасался потерпеть фиаско. В каком-то смысле, 10 лет — период работы над «Обломовым» — это время, когда стоял вопрос о том, состоятелен ли Гончаров как писатель, талантлив ли Гончаров, способен ли Гончаров и т.д. Разумеется, после успеха «Обыкновенной истории», перед ним была необходимость написать более яркое произведение, чтобы подтвердить свой статус литератора и опровергнуть все домыслы.

Можно предположить, что Гончаров держал в памяти упрек, высказанный ему Белинским по поводу финала «Обыкновенной истории»: «Автор имел бы скорее право заставить своего героя заглохнуть в деревенской дичи апатии и лени, нежели заставить его выгодно служить в Петербурге и жениться на большом приданом. <...>. Придуманная автором развязка романа портит впечатление всего этого прекрасного произведения, потому что она неестественна и ложна». Нет ли чего-то соответствующего словам Белинского и в финале «Обломова»?

Гончарову не удалось создать персонаж, который символизирует «синтез». Мы знаем лишь то, что Гончаров стремился к «идеалу» и «синтезу», но мы не можем утверждать, что ему удалось осуществить «синтез» в конкретном персонаже. Намереваясь уклониться от «опасного бремени» — изображения «серьезной человеческой фигуры», Гончаров конкретизирует свой идеал и заставляет нас «синтезировать» «частные типы» в рамке «Обломова», весьма похожей на рамку «Обыкновенной истории» и «Обрыва». Именно обязательные в его романах парные типы (Александр и Петр Адуев, Обломов и Штольц, Райский и Тушин и т.д.) позволяют автору выразить свое представление об идеале: каждый из них наделен собственными достоинствами.

В связи с этим, имея в виду героев «Обыкновенной истории», В.И. Мельник пишет: «Каждый из них существует в произведении не только сам по себе, но, скорее, в «паре» с другим героем, — причем каждый из этой «пары» воплощает в своем характере отклонение от «середины» либо в сторону «избытка», либо в сторону «недостатка».

«Через все произведения писателя, — пишет Н.А. Гузь, — проходят два сквозных типа, жизненные позиции которых обусловлены или косным крепостническим укладом, или складывающимися буржуазными отношениями. Концепция же идеальной личности в мировоззрении писателя вырисовывается из авторской оценки обоих типов и представляет собой синтез их лучших свойств».

Специфика парных персонажей у Гончарова именно в том, что они противопоставляются друг другу и дополняют друг друга. Гончаров распределял позитивные качества между персонажами-антиподами.

Мы полагаем, что Гончаров, безусловно, стремился к «синтезу» через способ сравнения, сопоставления, аллегории. Именно поэтому для правильной интерпретации произведений Гончарова необходимо учитывать структуру персонажей, их соотношение и отношение друг к другу — это позволит синтезировать «идею» и «идеал».

Не случайно Гончаров сетовал на критику, говоря: «В огромной толпе моих лиц она также погрузилась в анализ, не добираясь до синтеза. Читатели терялись в обширной рамке ...». То есть Гончаров настаивает на необходимости синтеза идеи, воплощенной в многообразии персонажей, именно за это умение он так высоко ценил Белинского, способного расшифровать плоды бессознательного творчества писателя и связать образы в одно целое. С этой точки зрения, отсутствие у Гончарова единого героя, воплощающего идеал, и наличие вместо этого взаимодополняющих парных персонажей — творческий метод Гончарова, в основе которого лежит понимание сущностной дихотомии бытия.


Итак, Гончаров отказывается соединять несоединимое в характере своих персонажей. В какой-то мере неоднозначность его идеала является отголоском двойственной натуры самого Гончарова, ведь его «типы» не просто заимствуются писателем из жизни, но проходят через его фантазию. Бессознательное автора выбирает из сферы окружающей действительности именно то, что находит в нем отклик, что вызывает резонанс. Гончаров прямо говорит: «То, что не выросло и не созрело во мне самом, чего я не видел, не наблюдал, чем не жил, — то недоступно моему перу <...> я писал только то, что переживал, что мыслил, чувствовал, что любил, что близко видел и знал, - словом, писал и свою жизнь и то, что к ней прирастало». Как велик субъективный элемент в творчестве Гончарова? По этому поводу И. Анненский пишет: «Гончаров вообще рисовал только то, что любил, т.е. с чем сжился <...>. Между ним и его героями чувствуется все время самая тесная и живая связь. Адуева, Обломова, Райского он не из одних наблюдений сложил, — он их пережил. Эти романы — акты его самосознания и самопроверки». Однако в отношении каждого из подразумеваемых произведений можно сказать, что писатель переживает и состояние героев, олицетворяющих противоположную сторону конфликта. И это не удивительно, поскольку в самом Гончарове должны были уживаться разнохарактерные типы: бюрократ и поэт, публицист и художник, социальный критик и гуманист.

«Подход, который избрал Гончаров для оценки явлений, лиц и процессов, изображаемых им в «Обломове»», — пишет Е.М. Таборисская, — возможно, связан с неосознаваемой самим писателем двойственностью его отношения к жизни. С одной стороны, писатель тяготел к устойчивым формам бытия, к созерцательности, к определенной отдаленности от наиболее накаленных и вместе с тем преходящих моментов современности. С другой, он не позволял свой тяге к покою и стабильности выходить из-под контроля разума, требующего действия, не в плане разрушения существующего миропорядка, а в плане его совершенствования. Не исключено, что именно поэтому так ощутима во втором романе Гончарова невысказанная прямо симпатия к Обломову-человеку, а критика обломовщины при всей «незаостренности» в плане выражения так последовательна и недвусмысленна».

Наиболее острым в духовной биографии Гончарова был конфликт между передовыми взглядами, которые надлежало исповедовать любому интеллигентному человек той эпохи, и поэтически-романтическим настроем самого Гончарова. Недаром он с таким тщанием, по собственному признанию, выписывал образ Райского, когда уже было очевидно, что тот является героем безнадежно ушедшей эпохи. Мы полностью согласны с мнением Мельника, что «герои, типа Петра Адуева, Штольца, Тушина, воплотили мечту писателя о социально-общественном преобразовании России, это герои определенного времени, определенной исторической эпохи». «Вневременное» в них (стремление к идеалу гармонии на основе платоновской «рассудительности» и т.д.) конструируется Гончаровым на основе его умозрительных представлений. Положительные герои соответствуют нравственным критериям демократического направления в критике, но все они, по признанию Гончарова и по единодушному мнению современных ему критиков, выглядят схематично и бледно, тогда как подлинно «живые» персонажи, нарисованные автором с большой душевной теплотой, принадлежат старому миру, который должен бы подвергнуться авторской критике. Это противоречие в самом Гончарове особенно полно отразилось в романе «Обломов», где писатель вкладывает свои мысли и чувства в уста обоих героев — и Обломова, и Штольца. Ощущая противоречия своей эпохи как личностный конфликт, Гончаров не питал иллюзий относительно возможности преодоления этих противоречий в литературном произведении.

Как полагает Г. Димент, Гончаров исходил из того, что «любая попытка восстановить гармонию, заставляя забыть половинчатого себя, приводит к саморазрушению», другими словами, примирение между противоборствующими сторонами общества и личности, по мнению Гончарова, невозможно. Отсюда и противопоставление по-своему цельных личностей в его художественных произведениях.

Как правило, семантически более важны мужские пары — как выразители определенной идеологии и, соответственно, участники диалогического конфликта. Персонажи-антиподы обычно выражают у Гончарова крайнюю степень той или иной идеи, жизненной позиции, системы ценностей. И только снятие крайностей предполагает некий искомый синтез, гармонию или «норму», отсутствующую в романе и в жизни, к сотворению которой — в идеале — стремится авторская мысль. Представление о возможности соприсутствия в человеческой индивидуальности трудносовместимых, а порой и взаимоисключающих свойств художественному мышлению Гончарова чуждо. Следствие такого художественного видения человека — специфическая универсальность, непротиворечивая завершенность, статичность и «закрытость» гончаровских характеров, тяготеющих и к типу, и к сверхтипу. Вместе с тем сам принцип парных конструкций и разделение психологически несовместимого — не упрощает, как может показаться, но заостряет психологические, жизненные, идеологические коллизии и конфликты. Таким образом Гончаров и не пытается сделать, по удачному определению Г. Димент, «неразрешимое в жизни разрешимым».


Ким Чжон Мин



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях B.C. Высоцкого
«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
Вернуться к списку публикаций