2012-08-09 16:22:13
ГлавнаяЛитература — Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»



Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»


По характерному замечанию П. Кропоткина, Обломов — это «универсальный тип, <...> возникающий во всякой достаточной, самоудовлетворенной среде». Именно эта достаточность и самоудовлетворенность, равнозначная интеллектуальной и духовной неподвижности (причина и основа «всероссийского застоя») и воплощена Гончаровым в первую очередь в характере главного персонажа.

Гончаров неоднократно отмечает душевную прямоту и чуткость своего героя, способного, несмотря на внешнюю апатию к «волканической работе пылкой головы, гуманного сердца». «Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества». Высокие душевные качества Обломова принуждают простительно относиться к его бездействию. «Обломов - ребенок, а не дрянной развратник, он соня, а не безнравственный эгоист или эпикуреец времен распадения. Он бессилен на добро, но он положительно не способен к злому делу <...> и, несмотря на свою жизненную бесполезность, законно завладевает симпатиею всех окружающих его лиц». Уже в первых критических статьях, посвященных роману «Обломов», отмечалось, что «все привлечены прелестью этой цельной и чистой натуры». Наиболее выразительную характеристику положительных черт Обломова Гончаров вкладывает в уста Ольги, оценившей в нем «кротость, чистую веру в добро, а пуще всего нежность», и даже в минуту горестного расставания, вспомнившей, что он «добр, умен, нежен, благороден».

Роман с Ольгой раскрывает чистую глубину «честного сердца» Ильи Ильича. А.В. Дружинин видит в произведении Гончарова двух разных Обломовых: первый (в начале романа) — «этот засаленный нескладный кусок мяса», другой (в следующих частях) — влюбленный в Ольгу. «Между Обломовым, который безжалостно мучит своего Захара, и Обломовым, влюбленным в Ольгу, может, лежит целая пропасть», — говорит критик. «Только Гончаров один, — писал В.С. Соловьев, — мог подметить в жизни и изобразить с неподдельной естественностью глубоко гуманную черту радости за счастье женщины, отдавшейся другому».

Чистый сердцем, Обломов ждет того же от других людей. Он бежит неискренности и тянется к простому, открытому общению. Говоря о времяпрепровождении у своего знакомого, не вызывающего симпатии у Штольца, Обломов оправдывает эту дружбу такими словами: «Сидишь, не заботясь, не думая ни о чем, знаешь, что около тебя есть человек ... конечно, немудрый, поменяться с ним идеей нечего и думать, зато нехитрый, добрый, радушный, без претензий и не уязвит тебя за глаза!». Илье Ильичу грезится круг друзей, предавшихся «покою и мирному веселью». Рисуя свой идеал, он говорит: «В глазах собеседников увидишь симпатию, в шутке искренний, незлобный смех... Всё по душе! Что в глазах, в словах, то и на сердце!». В такой атмосфере несомненной искренности и незыблемого покоя Обломов мечтает прожить «до седых волос, до гробовой доски». «Это жизнь!» — утверждает он, но в ответ слышится решительный голос Штольца «Нет, это не жизнь!». Штольц осуждает идеал Обломова, как осуждает все его привычки, и пригвождает друга «ядовитым» словом «обломовщина». На какое-то время Илья Ильич сдается на милость победителя, согласившись с требованиями Андрея, обвиняющий голос которого звучит и в самом Обломове.

Если сравнивать Обломова и Штольца с точки зрения «натуры», то отличия между ними покажутся не столь уж существенными. Те, кто симпатизирует Обломову, не имеют оснований обвинять Штольца в бессердечии и холодности. Точно так же апологеты Штольца не могут отрицать достоинств Обломова, его мягкости и душевной теплоты. Дружба этих героев кажется вполне естественной, если обратить внимание на сходство их чувств и жизненных стремлений в юности. Как Обломов еще не погрузился в апатию, так и Штольц в ту пору еще не утвердился в рационалистической трактовке «нормального назначения человека». В юношеские годы оба героя увлекаются поэзией, черпая в ней вдохновение и идеалы. «Оба волновались, плакали, давали друг другу торжественные обещания идти разумною и светлой дорогой. Юношеский жар Штольца заражал Обломова...». Штольц узнал, что поэты «задели» Обломова за живое, что эмоциональная натура его друга чутко откликается на поэтические строки, и Штольцу удалось «поймать» Обломова на поэтах ради того, чтобы заинтересовать друга серьезным чтением.

Но если для Штольца поэзия — лишь одна из составляющих познания жизни, общеобразовательный материал, то для Обломова поэзия есть жизнь. В одной из сцен романа, Штольц снисходительно перебивает Обломова, повествующего об идеале своей жизни: «Да ты поэт, Илья!» — и в ответ слышит: «Да, поэт в жизни, потому что жизнь есть поэзия». И Илья Ильич продолжает свой рассказ о земном рае.

«Поэтическое начало в Илье Ильиче, — пишет М.В. Отрадин, — может быть понято как результат влияния обломовской жизни на его детскую душу. Его сознание сформировалось под влиянием предания, «тайны», веры в чудесное».

Для Штольца жизнь — труд, его жизненное кредо формулируется следующим образом: «Труд - образ, содержание, стихия и цель жизни». Если Обломов — это сердце, влекомое к покою, то Штольц — разум, побуждающий к движению. В отличие от Обломова Штольц способен меняться, приспосабливаться к новым условиям в общественной и личной жизни. В характере Штольца преобладает практичность. Гончаров объясняет это немецкими корнями Штольца и воспитанием, которое он прошел под руководством своего отца, стремившегося сделать из сына «доброго бурша». И хотя мать Андрея старалась привить своему сыну чувство прекрасного и даже пыталась воспитывать его как барчонка, в характере Штольца возобладал прагматический и рационалистический элемент, символизируемый его немецким происхождением.

Жизненная позиция Андрея Штольца получила выражение в его афористическом суждении о том, что «нормальное назначение человека - прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив не одной капли напрасно». Если Обломов склонен поддаваться игре воображения, то Штольц всегда сохраняет трезвую ясность мысли. «Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, старясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца. <...> Простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь — вот что было его постоянною задачею, и, добираясь постепенно до ее решения, он понимал всю трудность ее и внутренне был горд и счастлив всякий раз, когда ему случалось заметить кривизну на своем пути и сделать прямой шаг». Штольц тщательно просчитывает свою жизнь, опираясь на практический опыт и знание людей, он не терпит неясности и так же, как воображения, опасается сердца. «Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеской на одной и вражеской на другой стороне лицом, друга - чем меньше веришь ему, и врага — когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот».

Воображение (варианты — фантазия, мечта, поэзия, творчество), точнее, его присутствие или отсутствие, одно из центральных понятий, организующих в романе оппозицию Обломов—Штольц. Воображение, как пишет об этом М.В. Отрадин, понимается Гончаровым как «основа поэтического видения мира». В то же время воображение, «проникшееся вымыслом», как у обломовцев, или то «сладко шепчущее» воображение, которого так страшится Штольц, — есть качество с явной негативной авторской оценкой. «Может быть, — размышляет М.В. Отрадин, — это самый трудный и важный вопрос для исследователя, пытающегося разгадать «тайну» Ильи Ильича». «В душе Ильи Ильича есть образ желанной жизни, который является для него ориентиром, мерилом жизненных явлений, опорой в испытаниях; этот идеал для героя не менее, а порой и более реален, чем эмпирическая действительность. Готовность и потребность отдаться мечте, погрузиться в воображаемый мир — важнейшая черта героя. <...> Насколько беспомощен Обломов в своем планировании, настолько он свободен, раскован в своей мечте; мышление его становится образным, поэтичным и одновременно конкретным, точным. Главное в этой умственной деятельности Ильи Ильича — воображение, которого так боится Штольц».

Самым убедительным в романе аргументом в пользу воображения окажется переворот в сознании Штольца (к этой метаморфозе мы еще вернемся), когда, влюбленный в Ольгу, он будет мечтать «быть героем не ума ее и сердца только, но и воображения».

Не веря в поэзию страстей, в «двуликое» воображение, Штольц «хотел видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни». Сам Штольц признавал трудность осуществления своего жизненного идеала, однако был убежден в его неоспоримой истинности, он говорил, что «был бы счастлив, если б удалось ему на себе оправдать свое убеждение, но что достичь этого он не надеется, потому что это очень трудно».

Гончаров намерен был связать с образом Штольца представление о жизненной норме. «Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!» — восклицает писатель. В этих словах слышится надежда на будущее, на воплощение идеала Штольца в реальном мире.

Однако, как говорилось выше, для Гончарова нарисовать идеал, не имеющий пока прообразов в действительности, — не простая задача. «Состояние мира, состояние русской жизни, запечатленное Гончаровым, таково, что деятельное существование и новые, активные люди еще перспектива, уже совсем близкая, но все-таки не обросшая плотью реального. В данный момент определенно выяснилось, какой человек уже не нужен России, но гораздо более неуловим тот род деятельности и тот тип деятеля, которые ей требуется».

Оптимистическую трактовку образа Штольца не принимала русская критика. Так, Д.И. Писарев отмечал, что «Штольц - вполне европеец по развитию и по взгляду на жизнь; это - тип будущий...». Многие критики полагали, что образ Штольца не может рассматриваться в качестве идеала. Именно такую позицию занимал Н.А. Добролюбов, отмечавший, что идеал Штольца не обладает универсальностью: «Штольц не дорос еще до идеала общественного русского деятеля. Да и нельзя еще: рано». Вслед за Добролюбовым другие авторы тоже усматривали несовершенство образа Штольца в узости его идеала, ориентированного только на интересы и цели самого героя. А.П. Милюков говорит по этому поводу: «Отвергая смысл жалкой и карикатурной обломовщины, мы еще больше не признаем идеального значения этой холодной штольцевщины». И современный исследователь пишет о Штольце: «Он эгоистично замыкается в узкий круг личных, семейных интересов... У Штольца нет идеалов, отсутствуют мысли о долге, общественном служении».

Несмотря на то, что образ Андрея Штольца отличается схематичностью и значительной степенью абстракции, он не лишен внутренних противоречий. Рационалистический идеал не выдерживает столкновения с реальностью любви, и это приводит к радикальному изменению представлений о счастье. Поначалу Штольц к отношениям с Ольгой тоже подходит со своей рассудочной позиции: «Он с огнем опытности в руках пускался в лабиринт ее ума, характера и каждый день открывал и изучал всё новые черты и факты». Но далее герой оказывается одержим жаждой страсти: «ему хотелось бы <...>, чтоб чувство потекло по ровной колее, вскипев сначала горячо у источника, чтоб черпнуть и упиться в нем <...>. Он понял, — что было чуждо ему доселе, — как тратятся силы в этих скрытых от глаз борьбах души со страстью, как ложатся на сердце неизлечимые раны без крови, но порождают боль и стоны, как уходит и жизнь». В жизни Штольца наступает момент, когда он больше не может удерживать свои чувства под жестким контролем разума.

Прежде это был человек, в котором, но выражению Н.Д. Ахшарумова, «все пригнано по мерке и не выходит ни на волос за ее черту». Гончаров так характеризует представления Штольца о счастье: «Он считал себя счастливым уже и тем, что мог держаться на одной высоте и, скача на коньке чувства, не проскакать тонкой черты, отделяющей мир чувства от мира лжи и сентиментальности, мир истины от мира смешного...».

Умеренность и трезвость жизненного идеала Штольца — в его признании: «...ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них».

Мы здесь хотим обратиться к мотиву «горения огня». Это штольцевское «ровное и медленное горение огня» сущностно отличается, оно противоположно обломовскому «погасанию». Штольц не «ослеплялся красотой и потому не забывал, не унижал достоинства мужчины, не был рабом, «не лежал у ног» красавиц, хотя не испытывал огненных радостей». Однако в любви к Ольге Штольц узнает совершенно иное.

«— Любит она или нет? — говорил он с мучительным волнением, почти до кровавого пота, чуть не до слез.

У него всё более и более разгорался этот вопрос, охватывал его, как пламя, сковывал намерения: это был один главный вопрос уже не любви, а жизни. Ни для чего другого не было у него теперь места в душе.

Кажется, в эти полгода зараз собрались и разыгрались над ним все муки и пытки любви, от которых он так искусно берегся в встречах с женщинами».

Штольц как будто возвращается к общей с Обломовым юности, когда «оба волновались, плакали», когда «юношеский жар Штольца заражал Обломова». «Не ты ли, — обращается Андрей к Илье, — со слезами говорил, глядя на гравюры рафаэлевских мадонн, Корреджиевой ночи, на Аполлона Бельведерского: «Боже мой! Ужели никогда не удастся взглянуть на оригиналы и онеметь от ужаса, что ты стоишь перед произведением Микеланджело, Тициана и попираешь почву Рима?» <...> И сколько великолепных фейерверков пускал ты из головы!..».

Именно на фоне внезапного «пожара страсти» в Штольце отчетливее звучит мотив «погасания» главного героя («...жизнь моя началась с погасания»). Гончаров (в письме к П.Г. Ганзену от 30 августа 1878 г.) писал: «Вы отлично почувствовали характер или господствующую черту Обломова словом потухание. <...> мотив погасания есть господствующий в романе, ключом или увертюрой которому служит глава Сон».

Обломов гаснул, пожертвовав собой ради любви к Ольге, излучив самый сильный свет, словно как планета излучает самый яркий свет перед исчезновением.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678




Интересное:


Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Теоретические аспекты проблемы свободы воли и ее отражение в творчестве В.С. Высоцкого
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Вернуться к списку публикаций