2017-05-21 15:12:02
ГлавнаяИстория и историография — Психоисторический портрет С.Ю. Витте



Психоисторический портрет С.Ю. Витте


Планы Витте чуть было не рухнули с назначением министром внутренних дел А.Г. Булыгина, которому Николай II поручил составить проект привлечения выборных народных представителей к законосовещательной деятельности. Казалось, хитрая комбинация «единственного спасителя» рассыпается, но сами исполнители наделали массу ошибок, что свело на нет их усилия. Витте быстро сообразил, что «совещательный парламент – это поистине изобретение господ чиновников-скопцов» [153] и продолжал атаковать политику правительства, особенно настаивая на заключении мира с Японией. Когда стало ясно, что реформаторские попытки никого не успокоили, а «революция начала все более и более лезть во все щели...» [154], императору пришлось призвать своего нелюбимого сановника. Сергей Юльевич Витте назначался главой русской делегации по ведению переговоров с Японией.

Витте, не имевший специальной дипломатической подготовки, тем не менее, к этому времени, обладал огромным опытом и влиянием в сфере внешних сношений России. Но главное – это было желание вновь ощутить себя во власти, поэтому фразы о том, что его «в костер бросили» – верны лишь отчасти. Как и при любом своем назначении Витте всегда делал вид, что его «заставили» [155] и «лично просили или приказали» [156]. Со скорбным видом Сергей Юльевич любил повторять: «Когда нужно чистить канавы, так посылают Витте, а когда предстоит работа почище или полегче, то всегда находятся другие охотники» [157].

Мирные переговоры русские и японцы решили вести в Америке, путь предстоял неблизкий (переезд через Атлантику занимал тогда неделю) и поэтому Витте собрался в дорогу довольно скоро. Понимая, что ему нужно быть информированным о событиях в России Витте заручается обещанием Коковцова телеграфировать ежедневно в США о происходящем на родине. «С той минуты... как я сяду на пароход, я буду совершенно оторван от России, а между тем знать, что делается здесь, следить за всем и учитывать. происходящее для меня крайне необходимо, мне будут врать, рассказывая всякие небылицы про Россию, а я должен знать больше чем кто-либо другой, чтобы парировать выдумки и, если только люди увидят, что я осведомлен лучше их, то мой авторитет будет выше в глазах всех» [158]. Коковцов, аккуратно осведомлявший главу русской делегации о важнейших событиях за время его отсутствия, был шокирован и страшно обижен невниманием Витте к его труду: «...ни на одну мою депешу я не получил ответа. Когда он вернулся, я даже спросил его, все ли дошло до него, что я ему телеграфировал, и получил в ответ только «кажется все»» [159]. Невнимание и даже пренебрежение к трудам коллеги, в общем, было характерной особенностью Витте, который мог следующим образом «отблагодарить» за проявленные старания: «Это... не мешало В.Н. Коковцову и перед моим выездом в Америку и во время моего пребывания в Америке все время телеграфировать мне свои мнения...» [160].

Из Петербурга Витте выехал с женой и внуком Львом Кирилловичем Нарышкиным, которому было несколько месяцев. В Париже дедушка передал его родителям. С этого момента, с небольшими перерывами, семья Витте жила в основном во Франции.

Прибыв в Америку, Витте сконцентрировал всю свою энергию на завоевание популярности в общественном мнении. Еще не один человек за такой короткий срок не добивался расположения прессы и общества как глава русской делегации. При этом внутренне Витте постоянно испытывал дискомфорт, потому что «такое мое поведение... налагало на меня, в особенности по непривычке, большую тяжесть, так как, в сущности, я должен был быть непрерывно актером...» [161]. Переговоры с японцами были чрезвычайно трудны. Не раз казалось, что все зашло в тупик, и дипломаты начинали собирать чемоданы. Только твердое желание Витте заключить мир спасало положение. В конце концов, когда нервы уже не выдерживали буквально у всех, японцы согласились почти на все предложения Витте, кроме пункта по Южному Сахалину.

Ночью, перед подписанием мирного договора, Сергей Юльевич никак не мог уснуть. «Самое ужасное состояние человека, когда внутри, в душе его, что-то двоится. Поэтому как сравнительно несчастны должны быть слабовольные. С одной стороны, разум и совесть мне говорили, какой будет счастливый день, если завтра я подпишу мир, а с другой стороны, мне внутренний голос подсказывал: «Но ты будешь гораздо счастливее, если судьба отведет твою руку от Портсмутского мира, на тебя все свалят, ибо сознаться в своих грехах, своих преступлениях... никто не захочет...». Я провел ночь в какой-то усталости, в кошмаре, в рыдании и молитве» [162].

На следующий день (23 августа 1905 года) Портсмутский мирный договор был подписан. Без преувеличения, весь мир восхищался первой русской победой после года войны и сплошных поражений. Сергей Юльевич Витте с полным правом мог сказать: «Меня всюду возносили и возвеличивали. Сам Государь был нравственно приведен к необходимости дать мне совершенно исключительную награду, возведя меня в графское достоинство» [163]. Вдобавок графу Витте на средства казны купили виллу в Биаррице. Все это было, конечно, очень кстати, так как Витте должен был на поездку истратить больше двадцати тысяч рублей (официально выделенных), то есть приплатить из своих собственных денег ровно столько же. Но самое главное – здоровье было подорвано. «Главная моя болезнь – это в области дыхательных органов. Конечно, болезни мои весьма усилились от этого дипломатического путешествия. Я все время поддерживал себя строжайшей диетой и усиленными смазываниями кокаином. Это совершенно расстроило мои нервы» [164].

Другой на месте Витте незамедлительно подал бы в отставку и уехал на продолжительное время восстанавливать свои силы. Но Сергей Юльевич, еще не покинув США, уже начинает зондировать почву на предмет нового займа у заграничных банкиров. Едва же оказавшись в Европе, он с головой уходит в политику: встречается с французскими министрами и финансистами, вникает в сложное международное положение, останавливается в Германии у императора Вильгельма II. 16 сентября 1905 года граф Витте прибыл в Петербург.

Но герой Портсмутского договора был потрясен тем холодным приемом, которым его встретил Петербург. В который раз, его усилия не были оценены по достоинству. Император, правда, встретил его милостиво, но общественное мнение и пресса тут же окрестили его «граф Полусахалинский». «Короче, триумф, которого он ожидал и на который он имел полное право, не был им получен – его встретили враждебностью и насмешками» [165]. Однако в придворных кругах уже твердо укрепилась мысль, что «без Витте не обойтись» [166]. Эта мысль сделалась прямо-таки навязчивой при дворе, несмотря на всю неприязнь к новоиспеченному графу. Министр императорского двора барон Фредерикс с горечью говорил о том, что «поневоле приходится сдаваться графу Витте» [167]. И хотя многие государственные деятели, действительно, с радостью встречали героя Портсмута, Витте почувствовал, что триумфального возвращения не получилось. Поэтому настроение его резко испортилось, и обиженный невниманием соотечественников, Сергей Юльевич стал выплескивать свое раздражение на друзей и коллег. Как вспоминал Коковцов: «Он посетил меня на следующий день, пробыл всего несколько минут, не сел даже на предложенное кресло и все ходил по моему кабинету как-то вяло, точно неохотно, отвечая на мои вопросы. Он не обмолвился ни одним словом о том, что я держал его почти ежедневно в курсе всех событий за время его отсутствия, как будто бы я не послал ему ни одной телеграммы. На мою попытку рассказать ему более подробно о том, что происходит у нас, я ясно видел, что он просто не расположен меня слушать и прервал меня даже словами: «Все это пустяки, по сравнению с тем, что будет дальше, и ничего кроме глупостей здесь не делается». А на мой вопрос, что именно разумеет он, Витте ответил раздраженным тоном: «Сами скоро увидите»... Он подал мне руку и уехал, оставивши меня в полном недоумении по поводу этой нашей встречи» [168].

Сам Витте оставил следующие отзывы о тех днях: «На другой день появился указ о возведении меня в графское достоинство. Указ об этом возбудил все мерзкие страсти в болоте русского правящего класса» [169]; «Но кого более всех взволновало мое графство, это многих лиц высшей петербургской бюрократии. Тут было дело просто зависти, но зависти особой ядовитости, на которую только способен петербургский чиновник-сановник» [170]; «Граф Ламздорф меня поздравил с возведением в графское достоинство. Это было одно из самых искреннейших поздравлений» [171].

Вскоре начались заседания Особого совещания под председательством графа Сольского по выработке проекта объединения деятельности отдельных министерств. В почти ежедневных заседаниях положение присутствующих стало абсолютно невыносимым. Граф Витте на все предложения или замечания отвечал в самом недопустимом тоне, что вызывало полное недоумение со стороны присутствующих. Председатель граф Сольский все время старался сгладить происходящее, но это ему удавалось с трудом. Конфликт разразился по поводу статьи, где отмечалось, что все доклады министров у Государя должны происходить не иначе, как в присутствии и полном одобрении председателя Совета министров. Витте раздраженно отмечал в мемуарах, что «против этой меры особенно ратовал министр финансов Коковцов» [172]. Сергею Юльевичу казалось, что Коковцов «по узкому самолюбивому чувству» [173] пытается похоронить этот проект. Далее Витте замечает: «Коковцова поддерживали и другие члены не в смысле отрицания общей, а только по частностям, чтобы уменьшить значение председателя (главы) кабинета, проводя ту мысль, что будто бы такая мера может умалить значение императора в глазах народа» [174]. И действительно, участники совещания решили коллективно возражать против этой статьи, считая, что она вводит в российское законодательство небывалый институт «Великого визиря». Но случилось то, что всегда бывало в подобного рода собраниях, где участвовал Витте. При первых же гневных окриках все стушевались и замолчали. Единственный кто не побоялся аргументировано высказать общую точку зрения был Коковцов. «Во время моих объяснений, продолжавшихся всего несколько минут... Витте не мог сидеть спокойно на месте, вставал, ходил по комнате, закуривал, бросал папироску, опять садился и, наконец, на предложение графа Сольского высказать его заключение, почти истерическим голосом стал возражать всем говорившим и отдал особенную честь мне» [175]. В конце заседания Витте «подвел» итог, сказавши: «Пишите, что хотите, я же знаю, как я поступлю в том случае, если на меня выпадет удовольствие быть председателем будущего Совета министров. У меня будут министры – мои люди, и их отдельных всеподданнейших докладов я не побоюсь» [176].

Такое поведение Сергея Юльевича может показаться несколько преувеличенным его оппонентом, но вот как описывает поведение Витте граф И.И. Толстой: «Витте выходил из себя, и сколько раз, бывало, произнесши нескладную по форме, но резкую и убедительную речь, он, чтобы успокоится, выходил из залы заседания покурить и, в возбуждении идя взад и вперед... «Ну что тут поделаешь? Работаешь, не спишь по целым суткам, спешишь дело делать, а тут приходится еще время терять. Им легко рассуждать и сидеть целый день по шесть часов; им нечего другого и делать, а мы теряем время; и ведь не с них, а с меня все взыщут, если я чего-нибудь вовремя не сделаю. Господи, вот каторга...» и, бросивши папиросу, опять большими шагами шел в зал, опускался на свое место, чтобы через некоторое время опять вскочить с возражением кому-либо из говоривших с новою энергиею» [177].

Как известно, период с сентября по декабрь 1905 года был самым тяжелым временем в империи. Революция, по выражению Витте, «начинала всюду вырываться наружу», «смута увеличивалась не по дням, а по часам...» [178] все слои населения встали в оппозицию режиму. «Все смутились и затем – добрая половина русских людей спятила с ума. Возник вопрос, что же делать? Вопрос этот был резко поставлен заревом революционного пожара» [179].

Действия Витте в эти смутные дни ни у кого не оставляли сомнения: всем было ясно, что ему нужна власть. Но, в то же время, никто не мог ему противоречить или выдвинуть свою программу спасения страны. Витте был абсолютно прав, говоря о трусости и боязни ответственности многих чиновников и придворных. Но в своем властолюбии граф переходил все рамки приличия по отношению к коллегам, а также демонстрировал самые недопустимые для государственного человека поступки. Например, В.И. Гурко отметил в своих воспоминаниях эпизод приема делегатов от железнодорожных служащих Петербургского узла (11 октября 1905 года), когда Витте обратился к ним с пространной речью, сказав, что «он с ними говорит не как председатель Комитета министров, а как частное лицо!!... Перейдя засим к текущим событиям, Витте произносит следующие чудовищные в устах председателя министерской коллегии слова: «В этой борьбе может погибнуть правительство, но и вы, лучшие силы народа, погибните тоже и сыграете в руку той буржуазии, против которой вы боретесь в настоящее время». Сколько в этих словах грубой демагогии, какое отсутствие государственности! Можно сказать, что тут каждое слово – государственное преступление... Цель этих слов тем не менее ясна: возьмите меня к власти, и я исполню все ваши желания...» [180].

Еще один любопытный эпизод произошел накануне 17 октября, когда состоялось совещание по поводу статьи об амнистии. Все участники настаивали на ограничении ее широкого масштаба, потому что опасались дурных последствий в виду разгоравшегося революционного движения. Но Витте был неумолим: «...его гневу и резкостям реплик не было положительно никакой меры. Придавая своему голосу совершенно искусственную сдержанность, он положительно выходил из себя, тяжело дышал, как-то мучительно хрипел, стучал кулаком по столу, подыскивал наиболее язвительные выражения...» [181]. В довершении всего, после личного обращения Коковцова с заявлением о сложении с себя полномочий министра финансов в будущем Совете, Витте с цинизмом заявил: «Я в этом нисколько не сомневался. Какое удовольствие быть министром, когда Вас на каждом шагу окружают опасности; гораздо проще сидеть в покойном кресле Государственного совета, произносить никому ненужные речи, да интриговать против министров» [182]. Так же цинично в это время Витте поучает Николая II: «Прежде всего постарайтесь водворить в лагере противника смуту. Бросьте кость, которая все пасти, на Вас направленные, направит на себя. Тогда обнаружится течение, которое сможет вынести Вас на твердый берег» [183].

Выявленные нами характерные черты личности Витте хорошо дополняются приведенными выше примерами. Как отмечал К.Г. Юнг: «Мне кажется, что самая частая форма невроза у экстравертного типа – истерия. Классические случаи истерии всегда отличаются преувеличенным отношением к лицам... Основная черта истерического существа – это постоянная тенденция делать себя интересным и вызывать впечатление у окружающих» [184].

Еще неделя прошла в колебаниях и метаниях. «Последней каплей в чаше сомнений стали заявления великого князя Николая Николаевича и Д. Ф. Трепова, отказавшихся от идеи военной диктатуры и принявшихся уговаривать Николая II стать на путь реформ» [185].

Но главный час всей жизни и деятельности Витте уже пробил. Возвращаясь 17 октября 1905 года из Петергофа с подписанным манифестом и утвержденным всеподданнейшим докладом, Витте торжествовал. В грозные дни первой русской революции сбылись все мечты графа Витте: он мог диктовать любые условия, он был нужен двору, он чувствовал свою нужность для государства. Но именно этот его взлет станет последним.

Во-первых, Витте не понял сложности переживаемого страной момента. Он ошибся в своих способностях и знаниях. Для него многое происходящее стало настоящим откровением. И Сергей Юльевич – растерялся. «Наткнувшись на препятствие, которого одолеть не мог, он сразу падал духом, терял под ногами почву, бросался на окольные пути, готов был на недостойные поступки – и, наконец, отходил в сторону, обиженный, накопляя обвинительный материал для потомства, потому что в самооправдании он никогда не чувствовал нужды» [186]. С того самого момента, как для него стало ясно, что

Манифест 17 октября не внес успокоения в общество и не превратил его самого в кумира страны, «он стал обнаруживать полнейшую растерянность и утратил сколько-нибудь определенную политическую линию» [187].

Во-вторых, нервы Витте были натянуты до предела. Его огромная работоспособность стала давать сбои. Став «Великим визирем», то есть, добравшись до самых верхов власти, граф Витте полностью отбросил какие-либо механизмы самоконтроля и сдерживания.

Вообще, главный автор Манифеста всю жизнь колебался в оценке этого важнейшего документа в истории России. «В бессонные ночи иногда думаю, – сказал он однажды А.В. Руманову, – не сделал ли я ошибку, настаивая на акте 17 октября... Но история всего человечества говорит, что другого исхода по историческому ходу вещей не могло быть. Или все человечество и я с ним ошибались, или я был прав...» [188].

В своих «Воспоминаниях» Сергей Юльевич приводит интересное рассуждение по этому поводу: «Действительно, Манифест 17 октября, в редакции, на которой я настаивал, отрубает вчера от сегодня, прошедшее от будущего. Можно и должно было не спешить с этой исторической операцией, сделать ее более осторожной, более антисептической, но операция эта, по моему убеждению, немного ранее или немного позже, была необходима... Лучше было отрезать, хотя не совсем ровно и поспешно, нежели пилить тупой, кривой пилой, находящейся в руке ничтожного, а потому бесчувственного оператора, тело русского народа» [189].

Итак, Витте назначили председателем первого объединенного кабинета. Он начал свое дело с приглашения сотрудничать лидеров либеральных партий и организаций. «Но его дилетантство в политике сказалось в том, что он совершенно не предвидел препятствий снизу, со стороны самой общественности. Он привык, что его прошлые взлеты, сорванные сверху, получали снизу полнейшее содействие тех общественных деятелей, к которым он обращался за помощью. Стоило кивнуть халифу на час, – и они проявляли полнейшую готовность служить его целям... Но тут Витте наткнулся на ряд неожиданностей, показавших, что с настроением общественности данного момента он незнаком» [190]. Общественные деятели как либерального, так и умеренного толка отказались сотрудничать с непопулярной властью. В этих условиях Витте принял решение формировать кабинет по своему вкусу и желанию. Вот как описывает Милюков свою встречу с премьером; «При моих словах о «деловом кабинете», как временной замене «общественного», Витте как-то сразу преобразился: с места протянул мне свою неуклюжую руку и, потрясая мою, ему протянутую с некоторым недоумением, громко воскликнул: «Вот, наконец, я слышу первое здравое слово. Я так и решил сделать»» [191].

Но уязвленный отказом общественных деятелей, Витте при подборе министров руководствуется старыми бюрократическими методами, что и привело на пост министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново, против которого особенно были настроены либералы. Александр Иванович Гучков заявил Витте следующее: «Могу вас уверить, что все то впечатление, на которое вы рассчитываете, будет начисто смыто, раз после опубликования списка министров окажется, что мы согласились войти в состав того же министерства, в каком и Дурново. Мы будем в этом отношении бесполезны, потому что тот капитал, на который вы рассчитывали, будет в пять минут растрачен, если противник всякой общественности становится во главе министерства» [192].

В изложении В.И. Гурко видно, что на заседаниях Совета министров Витте держал себя по-олимпийски и не столько руководил прениями, сколько предписывал заранее принятые им решения. «Усвоил он при этом даже привычку не называть некоторых из своих коллег по имени и отчеству, а именовать их по занимаемой ими должности, со своими же бывшими сотрудниками по министерству финансов обращался как с подчиненными. Так, например, обращаясь к Шипову, ему случалось тоном приказа говорить: «Министр финансов примет соответствующие меры во исполнение моих слов»» [193].

Граф И.И. Толстой вспоминал и более резкие выходки «премьера» (именно так все стали называть Витте): «...Витте обыкновенно говорил усталым и тихим голосом. Манера его резко изменялась с дальнейшим ходом заседания, и его тихий голос нередко переходил на настоящий крик, когда он вступал с кем-нибудь в спор; при этом он не задумывался над своими выражениями и слова вроде: «Так могут думать только идиоты» или «Это черт знает, на что похоже», «Я в таком случае все брошу к черту», и т. п. были не редкостью» [194].

Военный министр Александр Федорович Редигер с ужасом повествует о работе Совета министров в тот период: «Объединение правительства было чисто внешним, а о единстве взглядов не могло быть и речи! В общем, я о заседаниях этого кабинета сохранил воспоминания как о кошмаре: бесконечные, до поздней ночи, препирательства и повышенный тон дебатов...» [195].

За шесть месяцев своего премьерства Витте полностью подорвал свое здоровье. В апреле 1906 года, за три дня до открытия Государственной думы, весь кабинет Витте ушел в отставку. До сих пор исследователи не пришли к общему мнению по поводу ухода Витте с поста первого премьер-министра России. С одной стороны, «...с приезда из Америки все время моего премьерства был нездоров и меня поддерживало только крайне болезненное нервное напряжение» [196], то есть физически Витте ощущал, что его организм не выдерживает таких сверхмощных нагрузок. Вдобавок, нервы у него действительно сдавали, что сам Витте признает в очень характерной для него фразе: «Кто в это время не был болен нервами?» [197], акцентируя, таким образом, внимание не на своей личной проблеме, а на болезни общества. С другой стороны, полное крушение надежд на помощь общественности, которая демонстрировала свое полное равнодушие к деятельности кабинета Витте. К тому же ноябрь и декабрь были посвящены борьбе с забастовками и восстаниями, что не располагало общественных деятелей к сотрудничеству. А уйти раньше Витте никак не мог, потому что ему, «заваривши кашу... приходилось ее расхлебывать почти одному, за дружным отказом помочь... в этом опасном деле» [198].

В начале декабря 1905 года на заседании Финансового комитета Витте, забыв об обидах, пытается привлечь своего недавнего врага Коковцова к работе: «Неожиданно для меня, граф Витте, сидевший как раз против меня, протянул мне через стол записку, на которой я, к удивлению моему прочитал: «Вы видите, какой ужас кругом, я совершенно измучен и одинок, мои нервы истрепались, и голова отказывается соображать... помогите же нам, возьмите дело в ваши руки»... Тут же он предложил комитету возложить эту обязанность (имеется в виду координация действий министра финансов, Государственного банка и Финансового комитета) на меня, не поскупившись на самые льстивые эпитеты о моей опытности, знаниях и авторитете в глазах всего ведомства» [199].

Вообще, метания графа Витте в поисках выхода из ситуации были заметны невооруженным глазом. Сергей Юльевич все больше и больше терял почву под ногами, со всех сторон на него сыпались упреки, ругань, угрозы. Отдельные министры, например Дурново, вышли из под контроля. Витте разумом понимал, что он не надолго укрепился во власти, о чем напрямую сказал министру народного просвещения графу Толстому: «...назначение всех нас, следовательно, и меня и вас, предполагается всего на время, на 3 1/2, много на 4 месяца, так как с открытием Государственной думы мы все должны будем уйти и уступить место другим, если сама Дума не попросит кого-либо из нас остаться...» [200]. Несомненно, все же, в глубине души, Витте желал признания своих заслуг у будущих депутатов. К встрече с ними он готовился очень тщательно, что подтверждается опубликованием Основных законов до открытия Думы, проведением выборов, укреплением внутреннего положения в стране. Как ядовито заметил Гурко: «Вообще, к встрече с Государственной думой Витте приготовлялся всемерно и, надо полагать, заранее обдумывал те разнообразные способы, которые он пустит в ход, чтобы ее прельстить и покорить» [201].

В апреле 1906 года, за несколько дней до открытия Государственной думы, Витте получает отставку. Император Николай II наградил графа орденом Святого Александра Невского, и, к тому же, добавил солидную денежную премию за заслуги в борьбе с революцией.

В.Н. Коковцов был свидетелем состояния Витте в апрельские дни, когда перед коллегами Сергей Юльевич разыграл роль «счастливейшего из смертных» [202], которого избавили от каторги. Он заявил Коковцову: «Я уезжаю немедленно за границу лечиться, ни о чем больше не хочу и слышать и представляю себе, что будет разыгрываться здесь. Ведь вся Россия – сплошной сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех» [203]. Но самое любопытное было то, что Витте не уехал «немедленно», а пробыл в Петербурге до открытия Государственной думы и Государственного совета, даже присутствовал в новом Государственном совете еще несколько недель и лишь в мае покинул Россию. Таким образом, Сергей Юльевич подготавливал почву для будущей партии, которую он намеревался сыграть после укрепления своих расшатанных нервов.

Его деятельная натура так и не могла смириться с поражением. «Спокойно пережить вынужденную бездеятельность как раз в ту эпоху, которая, в его представлении, открывала наибольший простор для его творческих замыслов, он положительно не был в состоянии» [204]. Ему так хотелось доделать то, что ему помешали совершить, как думал он сам, или чего он не сумел сделать, как думали другие. «Весь остаток жизни он прожил в страстной мечте вернуться к власти, чтобы переделать во втором издании тот исторический момент, когда, по его выражению его взяли «на затычку» и «выбросили хуже прислуги»» [205].

Ради возвращения во власть он останется членом Государственного совета, отклонит заманчивые предложения различных финансовых учреждений, станет плести интриги с помощью Григория Распутина, участвовать в газетных баталиях с бывшими сослуживцами и писать мемуары. Но все будет напрасно. Девять долгих лет бездействия медленно будут убивать графа Витте. Министр иностранных дел Франции Габриэль Аното описал Сергея Юльевича в его последние годы жизни: «...он во всех смыслах слова «выдохся». Крупный, неповоротливый, грузный, с головой мужика, но высокий и сильный, он дышит с трудом и постоянно курит с короткой отдышкой неисправленного локомотива» [206].

Единственной отрадой для мучительно угасающего реформатора был его внук. «Милый дедушка» – так трогательно начинаются все письма маленького Левы, которые он с систематической точностью отправлял из Франции [207]. Но даже в этих детских посланиях звучат отголоски великих исторических событий, против которых всегда решительно боролся его дедушка: до первой мировой войны (1913 год) лейтмотивом в письмах проходит: «хорошая ли в Петербурге погода» [208]; затем, после августа 1914 года, появляется фраза: «какая в Петрограде погода» [209], и «я делаю бинты для раненых» [210]. Скучая по деду, внук старается подробно описать происходящее с ним: «Я получил очень хороший пароход и он очень быстро ходит. Здесь очень хорошая погода. У меня начались уроки рисования. Кроме парохода, получил еще костюм черта – который очень красивый. Пожалуйста приезжай скорей» [211].

Граф Витте, как-то отвечая на вопросы американского журналиста Германа Бернштейна, выразил разочарование молодым поколением и высказал удивительные для него мысли: «Ныне... все обстоит совершенно иначе. Я только что играл с моим внуком. Ему четыре года. Он не любит книжки, как любили их дети в наше время. Его интересуют машинки и всевозможные механические приборы. Могу вспомнить чувство, испытанное мной, когда я увидел первый сооруженный на Кавказе телеграф... В ходе первых полученных мной религиозных наставлений меня научили тому, что человек должен быть добрым к ближнему своему, меня научили принципам любви и мира... Я узнал об этих вещах еще ребенком, но меня испортила жизнь. Повзрослев, я увидел, что люди вместо того, чтобы всерьез воспринять эти фундаментальные истины, обманывают друг друга и наносят друг другу вред, пытаясь достичь того, что они называют успехом. Жизнь испортила меня, когда я понял, что ни один из возвышенных идеалов, ни одна их истин, составляющих сущность подлинной религии не реализуется в жизни» [212]. Примечательны эти воспоминание любящего дедушки, а также удивительны образы разочарованного взрослого человека, который с сожалением говорит о том, что в его слишком современном внуке невозможно пробудить духовность книжками, поэзией и гудящими телеграфными проводами, которые когда-то пробудили духовное начало в нем самом.

В этот период жизни Матильда Ивановна Витте не оставляет без писем своего «дорогого, любимого, хорошего Сереженьку» [213]. Графиня непрестанно напоминает своему мужу: «...береги себя не расстраивай свои нервы. Когда тебе тяжело и грустно вспоминай Льва и Ирину... у Льва нет отца и ты ему заменяешь и отца и маменьку... их надо учить и поставить на ноги. Даже если отцовские деньги пропадут хотя не думаю дети все таки проживут, а если ты расстроишь свое здоровье и нервы это не вернешь, и ты все для наших дорогих внучат... все даже маленькая Иринка... думает о тебе. Ирина каждый день пачкает бумагу карандашами говорит пишу деду» [214].

Подавленное состояние графа Витте не могло укрыться от окружающих. Всем было несколько неловко видеть поверженного титана. По отзывам общавшихся с Сергеем Юльевичем журналистов: «Пребывание у Витте было всем, чем угодно, только не удовольствием. Было очень тяжело выслушивать его вечные нападки на всех и каждого. Он был отравлен и готов бороться со всем миром. У него была любимая поза: стоять перед портретом Александра III и задумчиво смотреть на него» [215].



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Наркомат юстиции РСФСР в условиях военного коммунизма
Локальные цивилизации и взаимодействие в них культурных и экономических факторов
Борьба за лидерство в РКП(б) - ВКП(б) и Политическое завещание В.И. Ленина
Мобилизация населения в красную и белую армию в период гражданской войны - сравнительный анализ
Влияние традиций на управление сферой культуры на пороге ХXI века: история, современность, прогнозы на будущее
Вернуться к списку публикаций