2017-05-21 12:27:02
ГлавнаяИстория и историография — Психоисторическая характеристика жизненного пути П.А. Столыпина



Психоисторическая характеристика жизненного пути П.А. Столыпина


Состояние Столыпина в этот период крайне тяжелое, однако личные переживания приносятся в жертву: «Нервы извинительны дамам... в государственной работе нервов не должно быть» [66]. Эта установка глубоко характерна для психологии знаменитых реформаторов, так как ощущение душевного покоя и комфорта никогда еще не становилось импульсом к великим свершениям. Многие государственные и общественные деятели являются всего лишь модными фаворитами тех или иных групп и, как правило, «очень быстро исчезают из позднейших серьезных историографий... или упоминаются лишь в качестве курьезных проявлений стиля эпохи» [67].

В период революционных потрясений не только радикальные круги, но и представители умеренных тенденций отмечают неспособность власти, и в частности верхушки бюрократии, контролировать ситуацию в стране.

Обвинения чиновников становятся широко распространенной темой во всех сословиях, а неспособность решения наболевших вопросов выводится из внутренней порочности правительственных кадров и их неспособности к изменениям в кризисной обстановке. Саратовский помещик Николай Николаевич Львов дал следующую оценку такому состоянию: «В ряды правительства вступают люди, уже отравленные, корыстолюбие и властолюбие влечет их в правительственные сферы, они составляют такой правительственный букет произвола и презрения к человеческому достоинству, что пренебрежение законом, грабеж государственных средств представляют обычное явление в этой среде беспринципных бюрократов» [68].

Но наивно было бы думать о полной капитуляции правящего слоя, который как раз в период революции формирует направление, имевшее своим главным выразителем Витте, подготовившего переход к новой политике, которую в недалеком будущем принялся осуществлять Столыпин. Некоторые исследователи считали, что именно дворянство начинает выдвигать на передний план Столыпина, рассматривая его как антипода Витте с его симпатиями к буржуазии. Но, увидев лишь внешние различия двух чиновников, правые допустили ошибку, которую поняли очень скоро и стали подвергать критике уже своего недавнего протеже.

Не подлежит сомнению тот факт, что Петр Аркадьевич Столыпин не был готов к последующему в скором времени высокому назначению. Губернатор, что следует из его писем, был поглощен заботами успокоения своей губернии и горечью разлуки с семьей:

15.10.1905. «Помнит-ли меня мой Адя?» [69];

16.10.1905. «...молю Бога, чтобы он оградил меня от пролития крови. Да ниспошлет он мне разум, стойкость и бодрость духа, чтобы в той части Родины, которая вверена мне в этот исторический момент, кризис удалось провести безболезненно» [70];

«...обдумывать будущее почти не могу, мысли мои все в недавнем прошлом, которое мне кажется волшебно-счастливым покоем...» [71];

17.10.1905. «В меня вползает червь беспокойства за тебя и детей. Мне бы только узнать, что вы здоровы, иначе я голову теряю. Как ужасен этот монолог. Писать и быть почти уверенным, что письмо не дойдет» [72].

Осенью 1905 года – самый тяжелый период для самодержавия – Столыпин проявил себя как решительный губернатор, который твердо верит в свои принципы и не пасует перед трудностями. Дмитрий Федорович Трепов (фактически диктатор) отмечал, что «волнения были подавлены и порядок практически восстановлен благодаря быстрым, решительным и весьма умелым действиям местного губернатора – П.А. Столыпина, его энергии и полной распорядительности» [73]. Граф Витте, правда, в своих воспоминаниях считал, что Столыпин не смог справиться со смутою и в губернию был послан генерал-адъютант Сахаров [74]. В данном случае Сергей Юльевич явно дезинформирует читателей, так как значительная роль Столыпина в наведении порядка засвидетельствована документально. Сам Саратовский губернатор 30 октября 1905 года писал жене следующее: «Приезжает от государя генерал Сахаров. Но чем он нам поможет, когда нужны войска – до их прихода, если придут, все будет уничтожено... Лишь бы пережить это время и уйти в отставку, довольно я послужил, больше требовать с обычного человека нельзя...» [75].

Несколько раз в разных письмах Столыпин выражает удовлетворение приездом Сахарова:

31.10.1905. «Я рад приезду Сахарова – все это кровопролитие не будет на моей ответственности. А еще много прольется крови» [76];

1.11.1905. «В сущности, его приезд (Сахарова – В.А. -) снимает с меня ответственность за пролитую кровь» [77].

Конец 1905 и начало 1906 года проходят в напряженном ожидании и неизвестности о будущем положении. Наступил критический момент, когда должен был выясниться главный вопрос революции: сумеет ли власть устоять? К февралю уже стало ясно, что власть ответила на этот вопрос утвердительно. Но для высших кругов бюрократии настоятельно требовались новые люди, обладающие выдающимися государственными и административными талантами, чтобы не допустить снова революционного накала в империи. Саратовский губернатор, хорошо зарекомендовавший себя в самой беспокойной губернии, органично подходил на должность министра внутренних дел. Но следует признать, что это назначение было более значимым, чем простая бюрократическая смена чиновников. Видный представитель оппозиции А.В. Тыркова-Вильямс считала, что «Столыпин отметил новую эру в царствовании Николая II» [78].

В это критическое время вхождения Петра Аркадьевича Столыпина в новую должность «можно считать самым ответственным испытанием, тяжелым бременем, а высокий пост только глупец мог назвать синекурой» [79]. Причем, по своей роли и масштабу деятельности пост министра внутренних дел, наравне с постом министра финансов, считался главным в России: управление делами почты и телеграфа, государственной полиции, тюрем, судебной и административной ссылки, статистики, иностранных вероисповеданий, губернских и уездных администраций, сословных интересов, местных общественных хозяйств по обеспечению народа продовольствием – вот далеко не полный перечень составляющих того ведомства, которое возглавил Столыпин. В письме к жене новый министр ясно отдает отчет в тяжести своего положения:

26.04.1906. «Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть мира и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет... Я надеюсь пробыть министром 3-4 месяца, выдержать предстоящий шок...» [80].

До сих пор не вполне ясно, «какие пружины вытолкнули» [81] Петра Аркадьевича Столыпина, сравнительно молодого и малоизвестного в столице губернатора на ключевой в российской администрации пост. Впервые его кандидатура обсуждалась в октябре 1905 года на совещании Сергея Юльевича Витте с общественными деятелями. Сам Петр Аркадьевич довольно скептически отнесся к новому назначению: «Если и ждет меня неуспех, если придется уйти через 2 месяца, то надо быть снисходительным – я ведь первый в России конституционный министр внутренних дел» [82].

После вступления в должность вся семья Петра Аркадьевича перебирается в Петербург и поселяется на государственной даче на Аптекарском острове. В этот период Столыпин близко сходится с министром финансов Владимиром Николаевичем Коковцовым, вместе с которым, по обыкновению, добираются на паровом катере на вечерние собрания Совета министров, проходящие у председателя Горемыкина. «С первых же дней нашего общего назначения между мной и Столыпиным установились самые добрые отношения, и он поминутно звонил мне по телефону по самым разнообразным поводам...» [83] – вспоминал Коковцов.

8 июля 1906 года вместе с роспуском I Государственной думы Николай II назначает Столыпина премьер-министром. А 12 августа 1906 года на даче Столыпина была брошена бомба. У Натальи Столыпиной оказались повреждены обе ноги, а у маленького Аркадия перелом правого бедра и рваная, поверхностная рана на голове. Трудно предположить, что чувствовал в эти дни Петр Аркадьевич, но его железная выдержка на людях была достойна восхищения. По воспоминаниям Коковцова: «Все мы были просто поражены спокойствием и самообладанием Столыпина, и как-то невольно среди нас установилось молчаливое согласие, как можно меньше касаться его личных переживаний и не тревожить его лишними расспросами...» [84].

Вскоре семейство премьера перебирается в Зимний дворец. Теперь передвижения Столыпина ограничены: по договоренности с охраной для прогулок ему назначают залы дворца и крышу. Становится известно о подготовке ряда следующих покушений. Все эти заговоры, тем не менее, не смущают Столыпина, привыкшего к постоянной опасности и сознающего возможный трагический конец. Всей России стал известен его ответ на вопрос, как он может спокойно работать, постоянно рискуя жизнью: «Каждое утро, когда я просыпаюсь и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний день в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, устремляя уже взоры в вечность. А вечером, когда опять возвращаюсь в свою комнату, то благодарю Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти, как расплаты за убеждения. Порою, однако, я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся» [85].

В.Н. Коковцов в своей характеристике личности Столыпина отмечал, что «...в груди его бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собой для общего блага и большая воля в достижении того, что он считает нужным и полезным для государства» [86]. Вообще, Владимир Николаевич старается в оценке Столыпина быть предельно объективным: «Можно быть какого угодно мнения о политической личности Столыпина, об устойчивости его взглядов и даже о наличие у него установленной и глубоко продуманной программы. Но ставить личное честолюбие во главу угла его деятельности и отвергать мысль о том, что им не руководило стремление к ограждению интересов государства и к предотвращению его крушения, – это совершенно не справедливо, ибо вся его деятельность служит самым неопровержимым аргументом против такой личной политики» [87].

В личности Столыпина Коковцов выделял две, несомненно, самые характерные черты: властность и энергичность. «По существу своей натуры Столыпин, конечно, любил власть, стремился к ней и не хотел выпускать ее из рук» [88] – отметил Владимир Николаевич. Но Коковцов не покривил душой, говоря о могущественной силе воли Столыпина в принятии государственных решений. Только придавая делу «чисто личный характер» [89], защищая энергичным образом реформы, вкладывая душу в проведение преобразований, Столыпин смог, по мнению Коковцова, добиться выдающихся результатов.

Именно эта черта характера – страсть власти – больше всего раздражала врагов Петра Аркадьевича, выводила из себя его завистников и вызывала недоумение соратников. Сергей Юльевич Витте, не скрывая своего нерасположения к Столыпину, говорил следующее: «Разве по мере вкушения ядовитого плода – власти, почета и материальных благ, ценных для всех его родичей, в особенности родичей его супруги, Столыпин постепенно не спускал свой конституционный и рыцарский флаг?» [90].

А.Ф. Редигер, не опускаясь до интриг и сплетен по отношению к родственникам супруги премьера, тем не менее, отмечает: «Эта полнота власти, к сожалению, оказала дурное влияние... в особенности, – на Столыпина, так как... положила начало той мании величия, которая, в конце концов, овладела Столыпиным» [91]. А реакционные круги из высших сфер уже просто потешались над Петром Аркадьевичем: «Его мания величия... начинает граничить со смешным» [92].

Таким образом, в этот период в некоторых влиятельных, особенно придворных, кругах складывается ироничное, а затем и негативное отношение к Столыпину. За его статную и красивую внешность он получает прозвище «барин Пьер», а высокий рост Столыпина впоследствии сыграет в итоге весьма дурную службу: Николай II, всю жизнь страшно комплексовавший из-за маленького роста, втайне не любил высоких людей.

Интересно, что своим спокойствием и барством, своей величественной фигурой Столыпин импонировал не только друзьям и сотрудникам, но и своим политическим противникам. Умная и ироничная Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (член ЦК кадетской партии) не могла не признать выдающиеся качества политического противника: «Высокий, статный, с красивым, мужественным лицом, это был барин по осанке и по манере и интонациям... Столыпин был прирожденный оратор... С Думой говорил уже не чиновник, а государственный человек» [93].

Несомненный интерес для исследователя личности Столыпина представляют воспоминания людей непосредственно общавшихся со Столыпиным и долгое время работавших с ним. Например, мастерство создать психологический портрет государственного деятеля ни у кого из современников не получилось так ярко как у Владимира Иосифовича Гурко, который был одним из товарищей министра внутренних дел и главным соратником Петра Аркадьевича в проведении аграрной реформы. Он сумел в блестящем анализе личности Столыпина наиболее точно подметить достоинства и недостатки своего шефа: «Кроме врожденной интуиции – этого высшего качества истинного государственных деятелей – Столыпин обладал и другим свойством – способностью вселять в своих слушателей и вообще в лиц, с которыми он имел дело, уверенность в искренности высказываемых им суждений. Какими-то невидимыми флюидами он привлекал к себе людей и внушал к себе доверие и даже привязанность» [94].

Гурко, преклоняясь перед теоретическими способностями Столыпина, указывал, тем не менее, на «...полнейшее отсутствие какой-либо собственной, строго продуманной, сколько-нибудь целостной программы» [95]. Вообще, по мнению Гурко, вся политика премьера была очень неровной, испытывала значительные метаморфозы, порой страдала отсутствием элементарных политических, экономических и административных знаний. В качестве существенных недостатков, Гурко выделяет отсутствие «умения разбираться между людьми и, следовательно, подбора сотрудников» [96], а также слабость его председательского положения, когда «лишенный дара резюмировать происходящие прения и высказываемые суждения» [97], Столыпин не мог выработать в Совете министров четкую линию поведения.

Воспоминания Павла Григорьевича Курлова, товарища министра внутренних дел по делам департамента полиции, существенно дополняют психологический анализ Гурко. Генерал Курлов, ставший также шефом отдельного корпуса жандармов, обладал огромной властью в министерстве. Являясь, по существу, главным соратником Столыпина в деле успокоения империи, Курлов был в курсе многих событий премьерства Петра Аркадьевича.

Первое знакомство произошло после взрыва на Аптекарском острове (август 1906 года), когда Столыпин переехал в Зимний дворец. Как воспоминал генерал Курлов: «Меня встретил человек высокого роста с открытым симпатичным лицом, и приятными, блиставшими умом и твердостью глазами» [98]. Обаяние нового министра внутренних дел сопровождало генерала всю их совместную службу и осталось четко запечатлено в воспоминаниях после трагической гибели Столыпина. Любое задание, порученное Столыпиным, Курлов выполнял добросовестно, и всякий раз получал высокую оценку своих деловых качеств. Что касается полиции, то Столыпин не раз говорил Курлову, что «я сам не знаток полицейского дела...» [99], поэтому понятно особое положение генерала, при котором его впоследствии обвиняли в причастности к смерти премьера.

Отмечая характерные черты личности Столыпина, Курлов только подтверждает уже известные нам из других источников факты. Основным стержнем личности Петра Аркадьевича, по мнению Курлова, было рыцарское благородство, честность и горячность в отстаивании своих принципов: «Возмущение всякой ложью, передержками или инсинуациями было свойством его характера: он не выдерживал дерзкого вызова даже тогда, когда от этого зависела его собственная жизнь» [100].

Говоря о супруге Столыпина – Ольге Борисовне – генерал Курлов опровергает некоторые суждения, когда ее «считали высокомерной и резкой, что даже ставилось в вину П.А. Столыпину» [101]. Кроме обычных сплетен, серьезные доказательства дурного характера жены Столыпина отсутствуют.

Подробно Курлов останавливается на описании деятельности Столыпина как министра внутренних дел, а затем председателя Совета министров: «Долг службы был у него на первом плане, а отсутствие личных интересов и тут привлекло к нему всех, с ним соприкасавшихся по какому бы то ни было поводу. Твердость и пренебрежение к опасности не покидали П.А. Столыпина...» [102]. Павел Григорьевич настаивает на факте огромного авторитета Столыпина в III-ей Государственной думе, который «кроме указанных выше личных качеств, вызывался искренним отношением министра к этому законодательному учреждению» [103].

Выводы, которые делает Курлов, оценивая личность Столыпина, следующие: «...он был чужд мелочей, а тем более вопросов личного самолюбия раз какой-нибудь вопрос, по его убеждениям, имел важное значение для пользы родины, П.А. Столыпин являлся непреклонным и не перед чем не останавливался. Слава и благоденствие России и ее монарха были для него священны. С П.А. Столыпиным можно было не соглашаться в отдельных вопросах, но нельзя было не преклоняться перед его искренностью и заботами о пользе России» [104].

Напряженный период жизни Столыпина в Зимнем Дворце освещен в воспоминаниях старшей дочери: «Работал мой отец далеко за полночь, обыкновенно до трех часов ночи, причем никогда днем не спал, если не считать короткого отдыха, который он себе позволял ежедневно перед обедом. Тогда он ложился у себя в кабинете на диване и немедленно засыпал на 15 минут, после чего вставал абсолютно свежим и бодрым. Утром он всю жизнь к половине девятого уже совершенно одетый пил кофе.

При такой напряженной работе ему была необходима хотя бы часовая прогулка на свежем воздухе, но каждый выход или выезд папа из Дворца был сопряжен с такой опасностью для его жизни, что прошло некоторое время, пока не был выработан план устройства таких прогулок...

Поездки с докладом к государю, жившему в Царском Селе, а летом в Петергофе, тоже происходили разными способами и были обставлены самыми тщательными мерами предосторожности. Почти всегда папа ездил с докладом к государю вечером и возвращался около часу ночи.

Из частных лиц первые два года папа не бывал ни у кого, за исключением своей сестры Марии Аркадьевны Офросимовой. Тетя Маша Офросимова переселилась с семьей в Петербург этой зимой и из дому совсем не выходила, так как была очень больна. Мой отец глубоко любил свою единственную сестру и, невзирая на связанную с этим опасность, ездил к ней во время ее болезни» [105].

20 февраля 1907 года состоялось открытие II Государственной думы. А 6 марта 1907 года глава правительства выступил на думской трибуне с программой намеченных реформ. Агрессивно настроенные крайние депутаты создали атмосферу совершенно невыносимую для разумной дискуссии и выступлений. Аудитория была настроена настолько враждебно, что иногда из-за шума в зале Столыпин не мог начать выступление в течение 10-15 минут. Когда же Петр Аркадьевич начинал говорить, зал Таврического дворца напоминал театр: депутаты «справа» устраивали бурные овации и кричали «браво», депутаты «слева» топали ногами и шумели. И здесь во всю мощь проявилась способность Петра Аркадьевича, как оратора, экспромтом, в очень кратких и сильных выражениях высказывать свое мнение в исключительных ситуациях. Его ответное выступление стало известно всей стране благодаря только двум словам: «Не запугаете!». Именно с этого выступления в Думе Столыпин в дальнейшем прослыл мастером точной, отточенной и запоминающейся формулировки: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия», «Вперед на легком тормозе», «Сначала – успокоение, потом – реформы».

Однако диалог со II Думой был еще хуже, чем с первой, вернее, его не было вовсе. Левое большинство парализовывало работу, необходимую правительству, и Столыпину стоило огромного напряжения воли сохранять корректное отношение к народным избранникам. По воспоминаниям очевидцев: «Одно появление Столыпина на трибуне сразу вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, правительство всегда виноватым» [106]. В конце концов, в правительстве созрело решение изменить избирательный закон, и 3 июня 1907 года был объявлен Высочайший Манифест о роспуске второго состава Государственной думы.

Для выдержавшей удары революции общественно-политической системы главный вопрос с 1907 года сводился к тому, удастся ли «распутать тот намертво запутанный клубок острейших социальных антагонизмов и всякого рода противоречий... сможет ли гладко совершиться переход от старого к новому порядку вещей, при том что разница была очень велика» [107]. Ответить на этот вопрос и попыталось правительство Столыпина, используя временную передышку, а также несомненную симпатию многих групп населения, которые спустя некоторое время будут яростно критиковать это же правительство и, особенно, его главу.

Роспуск Думы только прибавил забот премьер-министру: занят он был в этот период больше обычного. Близкие видели его чрезвычайно редко, лишь немного вечером, после ужина, когда Петр Аркадьевич прогуливался с детьми и женой по залам и галереям Зимнего Дворца, семья опять была вместе. Вскоре Столыпины переезжают в Елагинский дворец, где и поселяются окончательно, вплоть до убийства Петра Аркадьевича. Примечательно, что в одной из столовых вскоре стали проходить заседания Совета Министров. Как вспоминала младшая дочь Столыпина Александра: «К нашему приезду все было подготовлено. Парк был обнесен высоченной оградой с колючей проволокой. У главного входа было установлено три решетки, одна за другой, охранявшихся пешей и конной полицией, вооруженной пулеметами... В левом крыле находилась вытянутая столовая, где некогда собирались на трапезу государи с семьями... теперь длинный стол накрыли зеленым сукном. Здесь под председательством отца отныне заседал Совет Министров. В соседней комнате был устроен рабочий кабинет министра» [108].

О характере заседаний Совета министров интересные воспоминания оставил военный министр генерал Редигер: «Заседания имели, в общем, характер дружеской беседы, в которой Столыпин представлял всем высказываться свободно, почти никогда не останавливая никого. Этим страшно злоупотреблял Коковцов, длинные речи которого, вероятно, заполняли половину заседаний... Он обладал удивительной памятью и умением говорить красно, но непременно длинно. Когда такие длинные речи приходилось выслушивать поздней ночью, они становились просто невтерпеж!» [109].

В этот период напряженной работы Петра Аркадьевича впервые прозвучал призыв князя Михаила Андроникова: «Столыпин должен быть ниспровергнут» [110]. Призыв этот находил себе все больше сторонников в высших сферах, и как свидетельствовал о реакции Николая II на распространение этого отношения директор департамента полиции В.Б. Лопухин: «Ревнивый к превосходству и популярности сотрудников, царь начал ненавидеть Столыпина, едва ли не такою же мучительной ненавистью, какою он был одержим по отношению к Витте» [111].

К концу 1907 года здоровье Столыпина было подорвано, так как множество насущных вопросов требовало от него огромного напряжения сил. Министр народного просвещения А.Н. Шварц застал Столыпина 30 декабря 1907 года «...совершенно больным. Он был в сильной инфлюэнце, говорил с трудом» [112]. Однако упорная воля и работоспособность в скором времени восстановили силы премьер-министра.

1908 год стал самым плодотворным в работе Председателя Совета Министров. Столыпин часто выступает с речами в III Государственной думе, а его главным кредо этого периода становится идея мира: «Пока я у власти, я сделаю все, что в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление» [113]. В России в это время разгорались страсти по поводу аннексии Австрией Боснии и Герцеговины. Российская общественность, находясь под влиянием идеи образования Балканской федерации, через средства массовой информации упорно проводила мысль об отпоре немецкой агрессии.

А у Столыпина множество неотложных дел: Финляндия, восстановление флота, учебные заведения, церковные вопросы, печать. Очевидно, что к концу года Петр Аркадьевич начал уставать, появились первые признаки его нервных переживаний, выливающихся в часто просимые прошения об отставке: конфликты с министром иностранных дел Извольским и министром просвещения Шварцем. Не имея необходимости вникать в приведенные выше конфликты, стоит отметить, что Столыпин, по существу, становится заложником действий своего окружения, министров своего кабинета, ответственность за которых полностью берет на себя. Это ненормальное положение обостряет отношение премьера с царем, который всегда очень ревниво относился к попыткам умалить самодержавную власть и ликвидировать прерогативы императорского влияния на правительство.

Итак, напряженная работа Совета министров, сложные отношения с оппозицией в Государственной думе и Государственном совете, постоянное противостояние разных политических сил, особенно Сергея Юльевича Витте, по сути возглавившего наступление против более удачливого преемника власти и не пропускавшего ни одного повода покритиковать действия премьера, – подорвали здоровье Петра Аркадьевича. Весной 1909 года он серьезно заболевает воспалением легких. Вообще, если судить по воспоминаниям старшей дочери, Столыпин очень часто болел именно простудными заболеваниями, которые тяжело переносил: «Когда мой отец бывал простужен, у него сразу подымалась температура и все время, даже при легкой простуде, он то спал, то находился в полузабытьи» [114]. По настоянию медиков Столыпин 22 марта выезжает на отдых в Крым. Всего несколько недель в Ливадии, в окружении семьи, быстро восстановили прежнее самочувствие и укрепили здоровье премьер-министра.

Через месяц Петр Аркадьевич возвращается в Петербург. Здесь его поджидают новые неприятности: правые члены Государственного совета в союзе с Сергеем Юльевичем Витте склонили Николая II отклонить проект о штатах морского министерства до этого утвержденного в Думе и Госсовете. Формально, согласно букве закона, император был прав, но интриги правых страшно возмутили Столыпина, и он снова подает в отставку.

Вообще, способ борьбы, который избрал премьер в отношении императора (то есть отставка) начинает раздражать Николая II. Царь еще дорожит своим министром и идет ему на встречу, но строптивый Столыпин не видит, что избранная им форма давления на монарха явно чрезмерная. Очевидно, эмоциональный темперамент Петра Аркадьевича полностью затмил разумные доводы сознания, иначе объяснить поступки Столыпина очень сложно. Он не мог не понимать, ведь в частных беседах ему не раз намекали и коллеги-министры, и друзья при дворе, о недопустимости такой «тактики», о неподобающем отношении к монарху, которому может однажды надоесть такое давление главы кабинета на верховную власть. К счастью, конец противостоянию был положен самим Николаем II, который отставки не принял и проект утвердил. «Но этот шаг с подачей в отставку стоил П.А. Столыпину многого. Вне всякого сомнения, самодержец был уязвлен. Потерпевшая поражение крайняя оппозиция справа отступила и затаилась» [115]. Итог для Столыпина был неутешительный: атмосфера вокруг него продолжала сгущаться, взятый им курс и предлагаемые решения ставятся под вопрос, а перед намеченными реформами воздвигаются новые преграды, что вскоре и подтвердится разгоревшимися конфликтами самого разного характера.

В этой связи, ставшая постоянной, оппозиция большинства членов Государственного совета правительству может показаться на первый взгляд достаточно странной, если не абсурдной. Ведь именно самые консервативные партии в верхней палате выступают единым фронтом против премьер-министра Столыпина и его Кабинета; вынуждая министров, которые, отрываясь от текущей работы, должны постоянно участвовать в отстаивании своих проектов, всякий раз полным составом присутствовать на заседаниях Госсовета. Эту ненормальную ситуацию метко охарактеризовал в газете «Свет» Василий Витальевич Шульгин: «Бывшие министры, как «бывшие люди» живут и дышат только одним чувством: завистью к людям «настоящим»» [116]. У самого же Петра Аркадьевича как то вырвалось восклицание: «...само правительство насадило в Государственном Совете бывших у власти чиновников, мечтающих о возврате к ней и готовых на каждом шагу завязывать борьбу с правительством, прикрываясь преданностью монарху и охранением государственных основ» [117].

В начале 1909 года в широких кругах русского общества обсуждается национальный вопрос, который обострился до предела. Нация начинает чувствовать засилье нерусских деятелей в национальной культуре. Подобные процессы наблюдаются в других сферах государственной жизни, особенно в торговле, финансах, нефтедобычи. В политике схожие обстоятельства обнаружились в вопросе о Западных губерниях Российской империи, которые представляли самую сложную национальную проблему для власти. Нация, через своих представителей в Государственной думе и Государственном совете, выражала агрессивное нетерпение, или, говоря терминами психоистории, испытывала историческую групповую фантазию. Подавленный гнев должен был быть направлен на врага; «страна теперь рассматривается как бесконечно любимая и лучшая, но которой угрожают извне – опасность видят не в собственной враждебности» [118].

Так, 31 марта 1908 года Петр Аркадьевич Столыпин, выступая в Государственной думе, проецировал страхи нации в своих словах: «В наш государственный организм уже вклинивается постороннее тело» [119]. Если далее из этой речи путем фантазийного анализа вычленить наиболее характерные слова, то получится следующая картина:

«...жертв... горячих... сомнения... непосильной... безумной... ослаблено... напряжении... неуспех... неудача... отягощает... гнетом... опасное... ослабить... толкала... по инерции, по рутинному пути, по наклонной плоскости... прососется (чужестранная кровь)... просачивание... началось... спать... сном... пропитан чужими соками... проснется... жертвам... жертвы... жертва... зарубцевания ран... как пораженные антоновым огнем... опасть... отсохнуть... отвалиться... старческую беспомощность... осел и окреп... истечь кровью... отсекая... расшатанного тел а... железным обручем...» [120].

Стоит отметить, что эта речь Столыпина была посвящена сооружению Амурской железной дороги. В дальнейшем, образы, которые присутствовали 31 марта, были дополнены в выступлении 31 мая 1908 года в Государственном совете:

«...тяжесть... плод... преувеличенные... убытки... нелепым... нелепости... нелепость... страх... потрясло организм... двум параллельным руслам... напряжения... принатужиться... напряжения... напряжены... натянута струна... отпасть... расчленены на отдельные части... разбить... расчлененные... осилить... уязвимости... уязвимости... уязвим... уязвимы... уязвимое... бесплодную... «табу»... просачивание... диффузия... просачивание... отпасть отсохнуть безболезненно отвалиться... опасность... опасность... опасность... опасность... колоссальное предприятие... вход в море... водное пространство... к сердцевине... громадного усилия... утрат... отсрочкам... отсрочкам опасным...» [121].

На этой стадии возвеличивание лидера подходит к концу, и начинается поиск козла отпущения. Появляется ощущение, будто групповые границы дают «трещину», а лидера считают слабым и неспособным контролировать события. Все громче слышатся жалобы на тяжесть, давление и опасность, все чаще выражается тревога перед неминуемым крахом. Сам Петр Аркадьевич метко выразил это состояние: «Мой авторитет подорван, меня подержат, сколько будет надобно для того, чтобы использовать мои силы, а затем выбросят за борт» [122]. Общий крен отрицательного отношения сделался настолько велик, что пошатнувшееся положение Столыпина стало видно невооруженным глазом. Поле для маневров быстро сужалось, и Столыпин при нарастающей изоляции оказывался в тупике, навлекая на себя учащающиеся нападки. Контраст с недавним прошлым был прямо-таки разительным.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Н. Чемберлен и формирование внутренней и внешней политики Великобритании в 1916-1939 годах
Лыцарство
Мобилизация населения в красную и белую армию в период гражданской войны - сравнительный анализ
К истории исполнительной власти в России
Государство и церковь во второй половине XVI-XVIII
Вернуться к списку публикаций