2013-06-22 14:57:51
ГлавнаяИстория и историография — Бородинское сражение: историография, источники, проблемы исторической реконструкции



Бородинское сражение: историография, источники, проблемы исторической реконструкции


Содержание

  1. Эволюция «русской версии» Бородинского сражения.
    1. Официальная версия: Бородинское сражение в отечественных военно-оперативных документах августа-сентября 1812 года.
    2. Версии военачальников: М.Б. Барклай де Толли и Л.Л. Беннигсен и их роль в последующей историографии Бородинского сражения.
    3. Бородинское сражение в сочинениях К.Ф. Толя.
    4. Развитие версии К.Ф. Толя: Бородинское сражение в трудах русских военных историков XIX в. (Д.И. Ахшарумов, Д.П. Бутурлин, К. Клаузевиц, А.И. Михайловский-Данилевский, Ф.Н. Глинка, Н.Д. Неелов).
    5. Элементы критики версии К.Ф. Толя в сочинениях М.И. Богдановича и И.П. Липранди.
    6. Русская историография и «Французское» Бородино.
    7. Бородино в сочинениях русских историков начала XX в.
    8. Советская историография Бородинского сражения: идеология, историческая концепция, отношение к историографическому наследию.
    9. Актуальные вопросы изучения Бородинского сражения в современной отечественной историографии.
  2. Накануне Бородинского сражения: исторические источники и спорные вопросы историографических версий.
    1. Положение М.И. Кутузова во главе действующих армий.
    2. Причины, приведшие к сражению при Бородине.
    3. Генеральное сражение в стратегическом замысле М.И. Кутузова.
  3. Подготовка генерального сражения и интерпретация решений и действий М.И. Кутузова и его окружения: военно-оперативная документация, версии участников сражения, историографические концепции.
    1. Выбор позиции: источники и их интерпретации.
    2. Русские и французские источники о назначении правого фланга русской армии.
    3. Оборонительные возможности левого фланга в военно-оперативных документах, сочинениях участников сражения и в трудах историков.
    4. Батарея Раевского: «ключ позиции» или опорный пункт?
    5. «Адское дело при Шевардине»: причины и следствия в военно-оперативных документах, сочинениях участников сражения и в трудах историков.
  4. Противоречия между военно-оперативными документами, версиями участников сражения и трудами историков в показаниях о ходе сражения.
    1. Перемещение войск перед сражением.
    2. Начало сражения: Бородино или Семеновское?
    3. Хронометрия боевых действий: проблемы реконструкции.
    4. Итог сражения: военно-оперативные документы, версии участников, оценки историков.
  5. Заключение.

Русские документы отразили дух соперничества обеих армий, фронт которых смыкался как раз у батареи Раевского. Кутузова, безусловно, можно упрекнуть в том, что в начале сражения он вверил защите армии Багратиона сразу три сложных участка позиции: флеши, деревню Семеновское и батарею Раевского. Принадлежность последней приписывалось различным участкам фронта в зависимости от того, войска какой армии ее обороняли. Так для Паскевича и Раевского — батарея это укрепление левого фланга, для Милорадовича, Ермолова, Липранди - центра. Даже если в районе центральной батареи не было недостатка в войсках — пока ее оборонял 7-й корпус Раевского из 2-й Западной армии Багратиона, вряд ли бы Барклай стал вмешиваться в распоряжения своего соперника. Это была объективная трудность в защите этого пункта, связанная с взаимоотношениями русского генералитета, которым долгое время не придавалось особого значения. Этот фактор существенно влиял на многие события Бородинского сражения.

Что касается последней атаки неприятеля на высоту около 14.00-15.00, то правомерно задаться вопросом: не только кто атаковал, но и кого атаковали. Существует русская версия (Митаревский), что на батарее в это время не было, да и не могло быть орудий, так же как и пехоты, которая пряталась в овраге от интенсивного огня. После захвата Семеновского судьба люнета была действительно предрешена. Но вокруг батареи в первой линии находилось более 200 артиллерийских орудий. Русская армия в это время стягивалась на позицию по линии Горки — Псарево — лес у Семеновского. Чтобы передвинуть на новый рубеж артиллерию, требовались новые усилия, которыми, на наш взгляд, и объясняются ожесточенные кавалерийские схватки в центре поля. Действия артиллерии в Бородинском сражении, на наш взгляд, также серьезная проблема для историков; в связи с этим нельзя не отметить работу А.А. Смирнова «Генерал Александр Кутайсов» (М., 2002). Кутузова, как известно, упрекают в том, что он не использовал всю имевшуюся у него под рукой артиллерию; чуть ли не половина ее весь день простояла в резерве. По легенде, Кутузов был недоволен начальником артиллерии Кутайсовым, погибшим в сражении, не оставив распоряжений. Ларионов в своей статье опроверг это ошибочное мнение, сославшись на рапорт начальника артиллерии Левенштерна. Однако существует и такой источник, как ведомости о потерях: большие или меньшие потери в Бородинском сражении понесли все артиллерийские роты. Видимо, была причина, вынуждавшая Кутузова действовать осмотрительно. В русской армии потеря орудия приравнивалась к потере знамени; в то же время ее был явный переизбыток. Об этом сообщает Барклай де Толли в письме к Ростопчину от 12 августа. Багратион, как явствует из его письма от 17 августа тому же Ростопчину, отправил в Москву лишнюю артиллерию («Из Вязьмы приказал я отправить к вам артиллерию: у меня слишком ее много и в тягость мне»). Р. Вильсон, сообщая после Бородинской битвы Александру I о недостатках русской армии, первым из них назвал переизбыток артиллерии. Участники сражения свидетельствуют, что орудийная прислуга в бою постоянно заменялась егерями, гренадерами, пехотинцами. Следовательно, проблема заключалась не столько в количестве орудий и их калибре, сколько в том, кто их обслуживал под огнем, а главное, вывозил с поля боя. Об этом же свидетельствует приказ Кутузова Барклаю и Дохтурову в конце битвы, в котором он сообщает о своем намерении продолжить на следующий день сражение именно потому, что опасается потерять при отступлении всю артиллерию.

Распоряжения Кутузова в этот день, также как его планы, по-прежнему вызывают много вопросов. Стремясь быть объективными (чему доказательством монография Н.А. Троицкого), не следует забывать, что многое из того, что мы узнаем о нем из мемуаров и писем его соперников следует воспринимать критически. Записки Беннигсена и Ермолова, как и оправдательные письма Барклая, были опубликованы, когда результат Бородинской битвы был уже известен. Воспоминания современников позволяют судить о том, что в повседневной жизни Кутузов был далеко не идеален. Были у него слабости и как у полководца, но сопоставление сведений, содержащихся в источниках, дают основание утверждать, что Кутузов, безусловно, был самой авторитетной фигурой среди русских военачальников, и его назначение на высокий пост не являлось случайностью. На сегодняшний день трудно предполагать, что Кутузов всерьез ожидал нападения на правом фланге; ситуация же на левом фланге была обоюдоострой. Ответить на вопрос, почему он так долго удерживал войска на правом крыле, можно обратившись еще раз к хронометрии битвы. Французские военачальники, мемуаристы, историки в отличие от русских, начинают описание боя с событий на южном фланге, в силу чего атака на село Бородино выглядит не как демонстрация, а как удар по фронту, где местность наиболее этому благоприятствовала, т.е. в центре. Недооценивать событий у села Бородина нельзя хотя бы по той причине, что после захвата этого пункта неприятельская артиллерия простреливала все линии войск в центре, как о том свидетельствуют русские участники сражения.

О результатах сражения нельзя говорить, забывая о целях, которые преследовали обе стороны. Состояние дел с резервами, отсутствие известий об армиях Тормасова и Чичагова делали сомнительной возможность отстоять Москву. Приняв новое назначение, Кутузов готовился вступить в командование армиями под Смоленском, где у него, пусть гипотетически, существовала возможность перенести театр военных действий в сторону от московского направления. Поняв, что в глазах Наполеона сам факт занятия Москвы уже был равен заключению мира, он мог избрать Москву как возможность оторваться от преследования. В этом случае Кутузов решился на сражение, уступив требованию императора и армии и сознавая, что при любом исходе битвы он обречен на отступление при отсутствии резервов. По меткому замечанию генерала Л.H. Энгельгардта, Кутузов, добившись решительного успеха, попал бы в затруднительное положение, так как от него потребовали бы закрепить успех переходом в наступление, чего бы полководец не смог добиться при наличных силах. Кутузов в Бородинском сражении — это тема, открытая для дальнейшей дискуссии.

Не менее спорными остаются вопросы, связанные с численностью и потерями русской армии при Бородине, формированием ополчения. Этим проблемам посвящены работы С.В. Шведова.

Большим событием для специалистов стал выход в Санкт-Петербурге в 2000 г. монографии О.В. Соколова «Армия Наполеона». В этой книге рассматриваются вопросы, связанные с действиями иностранных контингентов Великой армии при Бородине, уделено внимание дискуссионному вопросу о значимости принятого Наполеоном решения полностью не вводить в бой гвардию, содержатся интересные рассуждения о последствиях этого волевого решения.

Изучению облика участников битвы посвящены статьи сотрудника Бородинского музея Д.Г. Целорунго, собравшего статистические сведения об офицерском корпусе русской армии. Итогом его кропотливой работы является книга, вышедшая в свет ко дню 190-летней годовщины сражения. Значительные пробелы, существующие в наших представлениях о героях Бородина, до известной степени восполняются содержательной статьей С.А. Малышкина «Человек в Бородинской битве. Опыт историко-культурологического исследования». Участникам «битвы гигантов» посвящены работы А.А. Смирнова; в частности, им был обнаружен автограф Ростислава Ивановича Захарова, погибшего при Бородине. О своем предке К.М. Нарышкине опубликовал статью член Ученого совета музея А.К. Нарышкин. Герою Бородина принцу Евг. Вюртембергскому посвящена подробная статья А.А. Елисеева. После многих лет умолчания впервые вновь заговорили о духовно-религиозных аспектах, связанных с Бородинским сражением; им посвящены работы Т.В. Маркиной, Л.В. Мельниковой, Е.В. Семенищевой.

Итоги современного состояния изученности темы Бородинского сражения подведены в монографии И.А. Шейна. Автор, являясь активным участником научных конференций, посвященных событиям Отечественной войны 1812 года, постоянно находится в курсе полемики по всем аспектам «битвы гигантов», что позволило ему составить довольно полный перечень актуальных проблем, волнующих специалистов. И.А. Шейн пишет: «Современные исследователи этого ключевого события 1812 года сходятся во мнении о том, что, несмотря на обширную литературу, до настоящего времени еще не воспроизведена его достоверная картина. Некоторые из них считают, что этот недостаток определялся не только факторами политического свойства, но и рядом других объективных и субъективных причин. В новейших исследованиях генерального сражения подчеркивается необходимость внести существенные коррективы в некоторые традиционные суждения. В частности, это касается устоявшихся мнений о расположении российских войск, об инженерном оборудовании Бородинской позиции, о замысле Наполеона [добавим - и Кутузова] на сражение, о ходе борьбы за Семеновские флеши, курганную высоту, об итогах кавалерийского рейда Ф.П. Уварова и М.И. Платова. Часть вопросов считаем спорными, они требуют дальнейшего изучения. Так, автор монографии разделяет точку зрения, согласно которой еще нельзя считать окончательно доказанным численный перевес русской армии накануне сражения. Значительные расхождения имеются в подсчете потерь сторон. Существенное разночтение выявлено в общей хронологии Бородинского сражения».

* * *

Конечно, историография Бородинской битвы — это не история эволюции мифа, как бы легендарны ни оказывались те или иные созданные историками элементы «модели» этого неисчерпаемого явления. Это процесс познания (с соответствующими результатами этого познания) и представления обществу разыгравшейся на Бородинском поле исторической драмы, начатый теми, кто поставил эту драму, и продолженный как в национальной идеологической, политической, литературной, публицистической, так и в научной традиции.

Историография Бородинской битвы у ее начальных истоков - не столь уж редкий пример того, как представление современников (исторический источник) «перетекает» в историческое, историко-научное представление, десятилетиями и столетиями воздействуя на проблематику, структуру, методы, лексику, суждения и выводы последующего познания. Потому историография Бородинской битвы — это, в значительной мере, проблема соотношения исторического источника и исторического познания.

Письменные источники, связанные с Бородинской битвой, можно, в частности, представить в виде двух больших комплексов. Первый составляют источники синхронные (наиболее значимое место среди них занимают документы военно-оперативного делопроизводства). Источники этого комплекса в большей мере предрасполагают исследователя к «индуктивному» построению, к взаимной проверке показаний, к критике историографических версий. Источники диахронные, созданные по прошествии того или иного, иногда довольно значительного времени — воспоминания, записки, поздние письма, обозрения, замечания, созданные участниками битвы, или, как мы видели выше, «имитации» официальных документов - вот главное содержание второго. Именно в центре последнего комплекса, в сочинениях высших военачальников русской армии родилась основа последующей историографической традиции.

Так сложилось, что из штаба Кутузова исходили наиболее значимые источники, но источники синхронные: диспозиции, приказы, рапорты, официальные известия. Сколько-нибудь широких концептуальных версий здесь не создавалось. Первая концепция Бородинской битвы оказалась представленной в другом комплексе - в «Замечаниях на «Официальные известия из армии от 27 августа» и, в особенности, в «Изображении военных действий 1-й армии в 1812 году» Барклая де Толли. «Оправдательные» письма Барклая — документы «личной и небеспристрастной защиты» (А.Г. Тартаковский) — впервые излагали единую, стройную, концептуальную версию событий Отечественной войны, в том числе и Бородинского сражения, версию, существенно отличную от донесений Кутузова. Официальная и личная переписка Кутузова — синхронные источники неконцептуального характера, в то время как письма Барклая создавались «задним числом» с определенной целью, и в них все точки над «i» уже расставлены.

Возникшая первой, «антикутузовская» версия Барклая проникла в историографию еще до публикации его писем. Уже в 1810-е годы наблюдалась скрытая полемика с известным каждому, но не называемым по имени автором. «Презревшие печать» письма Барклая, а затем и письма Беннигсена, широко распространились в обществе еще до «прокутузовских» сочинений К.Ф. Толя, Д.П. Бутурлина, А.И. Михайловского-Данилевского.

Составленные в резкой и вызывающей манере сочинения Барклая не могли не спровоцировать ответную реакцию. Главным оппонентом Барклая (и Беннигсена) выступил К.Ф. Толь.

Толь предложил две версии сражения; в обеих полностью оправдывались все распоряжения и действия русского командования в лице Кутузова. Первый вариант, изложенный в так называемом «Рапорте Кутузова» (не ранее 1813), уже обладал концептуальными чертами и представлял апологию Кутузова. Прочная репутация Кутузова, от лица которого выступил Толь, поддерживала авторитет и самого сочинителя, сыгравшего немалую роль при Бородине. Вторую версию Толя (1816, опубл. 1822), в которой была усилена «прокутузовская» направленность, отличала от первой иная интерпретация планов русского командования, соотношения событий и их хронометрии; при этом Толь сознательно продлил бой за флеши и поменял местами первую атаку на батарею Раевского и ранение Багратиона. Некоторое время обе версии Толя существовали параллельно, но к концу XIX в. прочно переплелись между собой. Толь установил смысловую значимость ранения Багратиона как факта, повлекшего отступление левого крыла, в силу чего все остальные события также сместились во времени. Последствием этого явилась утрата логической связи событий между собой.

При всей остроте противостояния, нельзя не отметить, во-первых, что Толь взял «каркас», выстроенный Барклаем, но наполнил его иным, противоположным содержанием. Во-вторых, — и в этом одно из наиболее существенных отличий исторического источника, чем были сочинения Барклая, Беннигсена, Толя и др., от исторического исследования, - ни один из них не испытывал нужды в изучении битвы по документам. Военачальники целиком полагались на свои представления, а документы или фрагменты документов были необходимы им лишь для подтверждения собственной правоты (хотя они и называли свои сочинения составленными «на основании рапортов... и официальных документов», как Толь, и, более того, собирали документы, относящиеся к битве). Ситуация, сведенная к поединку мнений, привела к тому, что обе стороны в равной мере дорожили этими мнениями и пренебрегали источниками, сколько-нибудь не совпадающими с этими мнениями.

В поединке мнений между экс-главнокомандующими Беннигсеном и Барклаем де Толли и их бывшим подчиненным, победу одержал их младший сослуживец, проявивший недюжинную силу характера и изобретательность в распространении своих знаний. Но нет оснований считать версию Толя официальной — его жесткий, «канонический» каркас описания битвы был сформирован не в русле официальных правительственных указаний, а, напротив, вопреки им; идеологический фактор явно уступал личному.

Версия Толя была поддержана военными историками 20-40-х гг. - участниками Отечественной войны 1812г. Но это была уже не мемуаристика - историография.

Однако, эта историография обладала существенными чертами, определившими не только ее собственное состояние, но и повлиявшими на последующее за нею историописание битвы. Сменились целевые установки. Если Барклай и Беннигсен — в силу напряженности отношений с Кутузовым и его окружением — все-таки предлагали иное, альтернативное видение битвы и ее частных аспектов, то поколение «историков-адъютантов» — Д.П. Бутурлин, А.И. Михайловский-Данилевский и др., - ориентируясь на победоносный исход войны и кампаний 1813-1814 гг. и имея в основе «каркас» Толя и «монополию на Кутузова», видело свое предназначение в доказательстве единственной возможности и закономерности событий. Суть скрытой полемики состояла в отбрасывании мнений оппонентов. Но эта дорога неизбежно вела к упрощениям в их трудах решений, событий и ситуаций, к якобы заданной Кутузовым предопределенности хода войны, к «спрямлению» как логики явлений, так и межличностных отношений в среде высшего командования русской армии. Планы, решения и поступки главнокомандующего истолковывались в русле этой установки. Эти историки, с одной стороны, обогатили картину битвы за счет использования новых источников, в том числе иностранных, с другой - подчиняли толкование источников уже сложившейся версии. В результате с трудом добываемые и собираемые источники так или иначе отходили на второе место. Созданная Толем хронометрическая версия битвы не претерпела изменений. Возникала каноническая концепция, все более расходившаяся с источниковой базой и склонявшаяся к мифу.

Другим серьезным последствием такого подхода стал парадокс — «вытеснение Кутузова». Взяв на себя миссию защиты полководца от оппонентов, эти историки поняли ее как роль толкователей его намерений и решений. Они продолжили традицию Толя «говорить от имени Кутузова».

Это, в свою очередь, вело к игнорированию противоречивых источников, апологетическому отношению к версии Толя. Сама же приверженность одной лишь «прокутузовской» версии не снимала сложившегося в 1813-1814 гг. противостояния. Возникал другой парадокс — подобная защита Кутузова вела к противоположному результату. Замалчивание уже высказанных альтернативных версий, отсутствие их критики и критики источников лишь ослабляло «прокутузовскую» версию. Ей остро недоставало аргументов, подкрепленных ссылками на источники. Старательно избегая полемики (Михайловский-Данилевский - «голос страстей не может быть допущен в историю»), «историки-адъютанты» не использовали свой шанс развить убедительную научную — на уровне своего времени — версию событий, связанных с Бородинским сражением.

На следующем этапе этим шансом попытались воспользоваться историки критического направления — М.И. Богданович, И.П. Липранди, А.П. Витмер и др. Замалчивание предшествующим поколением «антикутузовских» версий не отменяло их (версий) существования, а отсутствие критики источников порождало новые вопросы и соблазн обратиться к неканоническим версиям и неиспользованным прежде сведениям. Историки критического направления, во-первых, дали своему читателю знать, что существует не одна лишь версия Толя, развитая военными историками 30-40-х гг. XIX в., что рядом с ней существуют иные взгляды на подготовку, ход и результаты сражения. Во-вторых, они стали активней использовать иностранные источники и военно-оперативную документацию, не полагаясь на одни лишь мнения полководцев; обнаружили сведения, не согласующиеся с «каркасом» Толя. Однако, одно лишь расширение источниковой базы не решало проблемы. Конечно, историки критического направления поколебали веру в непогрешимость версии Толя. Но недостаток исследовательского опыта (его в это время лишь начала приобретать «гражданская» позитивистская историография) привел к тому, что в их трудах оказались совмещенными и переплетенными различные концепции. В свою очередь, это еще более усиливало «неточность и перепутанность моментов» (И.П. Липранди).

Историография начала XX века отмечена, прежде всего, тем, что в связи со 100-летним юбилеем Бородинской битвы ученые и писатели получили необычайно широкий доступ к документам (по сути дела, именно в это время была создана публикаторская основа темы, лишь пополнявшаяся в последующие годы). Но у этого явления была и оборотная сторона. Письменных источников появилось столь много, что это не могло не сказаться на качестве их научной обработки и осмысления. Было нужна путеводная нить; но таких нитей оказывалось по-прежнему две — версия Толя и версия Барклая. Поскольку обе версии уже были хорошо известны, специалисты, в отличие от предшествующего периода, разделились на «лагери» в соответствии с приверженностью к той или другой (с одной стороны, Б.М. Колюбакин, Н.М. Михневич, А.В. Геруа и др., с другой - А.Н. Витмер, Н.П. Поликарпов и др.; при всем этом не исключалось их переплетение в тех или иных частных оценках). Версия Толя была уже открыто поставлена под сомнение, а сам генерал-квартирмейстер был заподозрен в намеренном создании путаницы в отношении хронометрии сражения. С другой стороны, Толь по-прежнему отождествлялся с Кутузовым; лишь один А.В. Геруа был склонен отделять одного от другого. Противоречия в описании Бородинской битвы были замечены; но попытки исправить их вели лишь к усугублению «перепутанности моментов». Под сомнение был поставлен даже самый итог битвы (Н.П. Поликарпов).

Классово чуждая, дворянско-крепостническая война 1812 года мало привлекала советскую историографию 20-30-х гг.; лишь в военных академиях ее вспоминали в курсах истории военного искусства. Ситуация переменилась кардинальным образом после выхода Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» и последующих событий (деятельность комиссии А.А. Жданова, написание учебников истории для средней и высшей школы, создание исторических факультетов и научно-исследовательских структур историков в составе АН СССР и др.). Но теперь в основу взглядов на войну 1812 г. и Бородинское сражение были положены идеологические нужды партийно-государственного руководства СССР; проблема приобретала все большее государственно-патриотическое и воспитательное значение по мере приближения ко Второй мировой войне.

Несомненной заслугой историков конца 30-40-х гг. (Е.В. Тарле и др.) стало возвращение войны 1812 г., Бородинского сражения и Кутузова в историческое сознание современников. Но возвращение это оказалось весьма сложным, «слоеным» явлением. Интересы идеологии, интересы партийно-государственного руководства, с одной стороны, и интересы национального самосознания и собственно исторической науки, с другой, совпали в необходимости возвращения объекта, но не в понимании смысла его возвращения.

«Управляемой» истории нужна была «одна» война 1812 года, «одно» Бородино, «один» великий полководец (И.В. Сталин о М.И. Кутузове — «...Полководец был бесспорно двумя головами выше Барклая де Толли»). Интересы национального самосознания и исторической науки были несколько шире (отсюда жесточайшая критика и даже травля в 40-50-е гг. за малейшую попытку отойти от культивируемой в официозной исторической литературе концепции; в частности, это произошло и с Е.В. Тарле). Удобство для «управляемой» истории предоставляла версия Толя, даже со всеми ее передержками; она и легла в основу «советской концепции»; однако с ней произошла любопытная трансформация. Если на недосягаемую высоту был поднят авторитет Кутузова, Толь, напротив, как автор версии был совершенно забыт; рядом с Кутузовым ему не оставалось места. Даже упоминавшееся выше «Описание...» Толя (его первая версия) было поспешно переатрибутировано в черновик рапорта Кутузова. Оценки же деятельности самого Толя приобретали все более негативный характер. Естественно, в подобном подходе к истории Бородинского сражения было не до источников и не до содержащихся в них и в историографических версиях противоречий. Существенное воздействие на историографию Отечественной войны 1812 года и Бородинского сражения оказали аналогии с событиями Великой Отечественной войны и, в особенности, лета-осени 1941 года.

«Оттепель» второй половины 50-х — начала 60-х гг. дала некоторый простор и интересам национального самосознания и науки (недаром празднование годовщин Бородинского сражения на самом Бородинском поле в советское время восходит именно к 1962 г.). В работах Л.Г. Бескровного, П.А. Жилина, Л.П. Богданова, А.Г. Тартаковского, Б.С. Абалихина, В.А. Дунаевского и др. возвращалась дореволюционная историография проблемы, стали вновь широко привлекаться изданные до революции источники. Были сделаны первые шаги в сторону от безудержной «сталинской» идеализации Кутузова (А.Н. Кочетков и др.). На основе источников прояснялись отдельные эпизоды и аспекты Бородинской битвы. Одним из последствий сталинского высказывания о Кутузове и Барклае стало повышенное внимание к личности последнего. Обращаясь к деятельности Барклая, историки предпочитали не привлекать внимания к антикутузовской направленности его «Оправдательных писем» и не пересматривать концепцию и хронометрию Бородинского сражения (Барклай как источник как будто «исчезал» после Царева Займища). В основе концепции Бородинского сражения, как и прежде, оставалась версия Толя.

На рубеже советской и новой российской историографии особняком стоит труд Н.А. Троицкого «1812. Великий год России» (1988). Ценность его состоит прежде всего в том, что автор подверг острой критике ряд догматических концептуальных положений советской историографии об Отечественной войне 1812 г., в том числе касающихся битвы при Бородине. Этот труд означал новый шаг в сторону возрождения прогрессивной традиции взвешенного и объективного отношения к исследовательской проблеме (И.А. Шейн). При этом интересно и то, что в описании Бородинского сражения Н.А. Троицкий по-прежнему придерживался хронометрии К.Ф. Толя, в оценках же ему несравненно ближе был Барклай.

Ослабление воздействия идеологической составляющей и в буквальном смысле слова прорыв в изучении действий неприятельских войск в Бородинском сражении (а отсюда и представление о сражении как процессе действия двух сторон) - два наиболее заметных фактора в современной российской историографии Бородина. Разумеется, сами по себе эти факторы не могут привести к формированию сбалансированной научной концепции; но их следствием стал, так или иначе, перенос внимания историков к исследованию происхождения исторических источников, их показаний и соотношения этих показаний между собою.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345678910111213141516171819202122232425
262728293031                   




Интересное:


Государство и церковь во второй половине XVI-XVIII
Кустари в теории, стратегии и тактике большевиков от империализма до НЭПа
Об османском влиянии на Российскую государственность
Корректность применения понятия губернаторская власть в исследования истории аппарата государственного управления российской империи
Необходимость учреждения поста Президента в РФ в начале 90-х годов - историко-теоретический аспект
Вернуться к списку публикаций